Хорошая любовница
Хорошая любовница Анна Васильевна почувствовала себя плоховато. Не то чтобы совсем плохо — скорее, как будто кто-то изнутри аккуратно подтянул все её внутренности к горлу и завязал там бантиком. Она сидела на кухне, сжимая в руке чашку с уже остывшим чаем, и пыталась вспомнить, когда в последний раз ей было так не по себе. Кажется, в тот момент, когда её кот Барсик принёс ей дохлую мышь и положил прямо на подушку, — но тогда была хотя бы ясность: мышь, кот, подушка. А сейчас — сплошной туман. — Анна Васильевна, вы чего такая зелёная? — спросил сосед Пал Палыч, просунув голову в приоткрытую дверь. Он всегда заходил без стука, потому что считал, что соседство обязывает к простоте. — Может, вызвать? У меня вон в аптечке валерьянка, а если не поможет — то и нашатырь. — Не надо нашатыря, Пал Палыч, — ответила Анна Васильевна, стараясь говорить бодро, но голос предательски дрожал. — Просто голова слегка… ну, как будто в ней кто-то забыл открытую банку с борщом и она там бродит. — Это не борщ, это климакс, — авторитетно заявил Пал Палыч, почесав затылок. — У моей покойной Зинаиды было — она на меня за это так смотрела, что я думал, что у меня тоже что-то бродит. Но потом перешло. Ты, главное, не переживай. Хочешь, я тебе анекдот расскажу? Про тёщу, анекдот, правда, плохой. Анна Васильевна махнула рукой, и Пал Палыч обиженно закрыл дверь, бормоча что-то про то, что сейчас все стали слишком чувствительные. Она осталась одна, и тут же в голове всплыла мысль, от которой стало ещё хуже: она — хорошая любовница. Нет, не в том смысле, в котором обычно говорят в анекдотах про мужей и командировок. А в том смысле, в котором её всегда хвалили: «Анна Васильевна — прекрасная любовница!» — говорили ей подруги, имея в виду её уют, её умение создать атмосферу, её борщ, который никогда не пригорал, и её кресло, которое всегда было на нужном месте. Она любила принимать гостей, любила, чтобы всё было красиво, чтобы никто не скучал. Но теперь, когда она почувствовала себя плоховато, она вдруг поняла: а кто её любит? Кто для неё создаёт уют? — Так, стоп, — сказала она сама себе вслух, потому что говорить вслух было легче, чем думать. — Ты — любовница. Хорошая. Но любовница — это, по определению, та, кто обслуживает. А где твой хозяин? Где твой объект? И тут ей стало ясно, что объекта нет. Был муж, но он ушёл три года назад, сказав, что «ему нужна женщина, а не декорация». Была дочь, которая жила в другом городе и звонила по праздникам, спрашивая: «Мама, ты как?» — но никогда не дожидалась ответа, потому что тут же начинала рассказывать про свои отчёты. Был кот Барсик, но кот — это не тот, кто скажет: «Анна, присядь, отдохни, я сам всё сделаю». Кот, наоборот, требовал, чтобы его кормили, гладили и не трогали, когда он спит. Анна Васильевна встала, пошла в спальню, посмотрела на своё отражение в трюмо. Оттуда на неё смотрела женщина лет пятидесяти восьми, с аккуратной причёской, с серьгами, которые она надевала даже дома, потому что «а вдруг кто зайдёт», и с лицом, на котором было написано лёгкое недоумение: «А почему, собственно, я себя чувствую плоховато? Я же всё делаю правильно». — Правильно, — повторила она вслух. — Правильно — это когда ты встаёшь в шесть утра, варишь кашу, убираешь, поливаешь цветы, а потом сидишь и ждёшь, когда кто-нибудь придёт и скажет тебе спасибо. Но никто не приходит. И каша становится твоей. И цветы — твои. И уборка — твоя. А где тогда любовь? Где восхищение? Где, в конце концов, тот момент, когда ты можешь сесть и ничего не делать? Она вспомнила, как вчера её подруга Люся звала её на дачу, а она отказалась, потому что надо было испечь пирог для соседки, у которой кошка родила. И как она испекла, и как соседка сказала: «Спасибо, ты золото», и как Анна Васильевна почувствовала себя приятно, а потом вернулась домой и поняла, что пирог был, а радости — нет. Радость осталась у соседки. А у неё остался запах теста, который почему-то начал напоминать ей о том, что жизнь проходит, а она всё ещё ждёт, когда кто-нибудь её оценит. — Х