Марина не сразу осознала, что Андрей и вправду это произнёс. Нож в её руке замер над ку...
Марина не сразу осознала, что Андрей и вправду это произнёс. Нож в её руке замер над куском мяса. Она ждала. Сейчас Андрей повернётся, приобнимет её за плечи и скажет: «Да шучу я, Марин». Или хотя бы подмигнёт, переведёт разговор, бросит начальнику что-нибудь вроде: «Вы мою Марину не трогаете». Она даже чуть повернулась к мужу, чтобы встретить его взгляд. Но Андрей смеялся вместе со всеми, вытер глаза салфеткой, отпил минералки и, как ни в чём не бывало, продолжил: — Так вот, Виктор Петрович, я им и говорю: «Или разгружаете сегодня, или машина уходит». Мне её простой никто оплачивать не станет. Минут десять Марина просидела, не поднимая глаз от тарелки. На коленях под столом она разглаживала салфетку, потом сложила её пополам, потом ещё раз и ещё, пока та не превратилась в тугой маленький квадратик. На сцене ведущий позвал всех на танцевальный конкурс. Заиграла музыка, кто-то из мужчин потащил жён в круг. Марина положила квадратик салфетки рядом с тарелкой и поднялась. — Мне что-то нехорошо. Я поеду, — сказала она в спину мужу. Андрей обернулся не весь, только головой, скользнул взглядом по её лицу и не вставая бросил: — Ключи есть? Марина кивнула. Он уже снова смотрел на Виктора Петровича. В гардеробе пожилая женщина в вязаной кофте подала ей пальто, посмотрела поверх очков и ничего не спросила, только придержала рукав, пока Марина попадала в него рукой. На крыльце курили двое мужчин из-за их стола. Увидев Марину, они разом замолчали, и один зачем-то принялся разглядывать свою зажигалку. Такси Марина вызвала, отойдя к самому краю крыльца. Водитель, немолодой, с иконкой на приборной панели и картонной ёлочкой-ароматизатором под зеркалом, покосился на её причёску и на подол платья, видневшийся из-под пальто. По радио пели что-то старое про любовь до гроба. — С праздника едете? А чего одна, раз такая нарядная? Праздник-то небось в самом разгаре. — С праздника, — ответила Марина и отвернулась к окну. — Вы радио не выключите, пожалуйста. Водитель глянул на неё в зеркало и молча нажал кнопку. За окном потянулись мокрые улицы, светились витрины закрытых магазинов. На пустом перекрёстке мигал жёлтым светофор. Дома Марина не стала включать свет в прихожей. В квартире ещё держался запах лака и нагретой утюгом ткани. Она сняла туфли, стукнула каблуками, прошла в спальню, где также, выгнув руку, расстегнула на спине молнию. Платье она не бросила на кровать, аккуратно расправила его на плечиках, поправила поясок и повесила в шкаф между своим зимним пальто и рубашками Андрея. Закрыла дверцу, надела старый фланелевый халат и пошла на кухню. Свет она не зажгла и там, фонарь с улицы бросал на клеёнку бледную полосу. У окна так и стояла гладильная доска с остывшим утюгом. Днём Марина торопилась и не успела её убрать. Она села за стол и начала вынимать из волос шпильки. По одной. Каждую клала на клеёнку рядом с предыдущей, ровным рядком. Волосы, жёсткие от лака, тяжело опускались на плечи. Холодильник вздрогнул, загудел и через какое-то время затих. У соседей сверху кто-то ходил из угла в угол, и одна и та же половица отзывалась под ним одним и тем же скрипом. Марина не плакала, не гремела посудой, не звонила никому, чтобы выговориться. Сидела и смотрела на рядок шпилек, блестевших в свете фонаря, и в голове у неё было пусто и тихо, как в квартире, из которой только что вынесли всю мебель.