Длинный стол под белой скатертью был заставлен салатами, нарезками и заливным. Между та...
Длинный стол под белой скатертью был заставлен салатами, нарезками и заливным. Между тарелками теснились бутылки с коньяком и минералкой, а молодой ведущий в блестящем пиджаке уже проверял микрофон, покашливая в него и морщась от эха. Едва они вошли, Андрей повёл Марину под локоть вдоль стола, зорко оглядывая стулья. Увидев, что место по правую руку от Виктора Петровича ещё свободно, он отпустил её и почти бегом двинулся туда, успев первым пожать начальнику руку. Марина пошла следом и села по другую сторону от мужа, на самом стыке. Дальше начиналась та половина стола, где сидели жёны. Виктор Петрович был мужчина крупный, с тяжёлым подбородком и голосом, который перекрывал даже музыку. Первый тост он поднял сам, стоя с рюмкой в толстых пальцах, за людей, на которых держится компания, и обвёл взглядом своих заместителей и Андрея. Андрей выпрямился, пригладил галстук и выпил до дна. Дальше вечер покатился своим ходом. Из колонок гремело то нынешняя эстрада, то что-то из девяностых, под которое мужчины постарше пытались подпевать. За столом говорили о поставках, о подорожавшем цементе. О складе, где опять не приняли машину, о каком-то партнёре, который давно кормит завтраками. Андрей спорил, горячился, хохотал громче всех и почти весь вечер сидел к Марине в полоборота. Она видела его спину, складку пиджака между лопатками и покрасневшую шею над белым воротником, который сама же днём гладила. С жёнами разговор не клеился. Соседка справа, молоденькая, с длинными ногтями цвета спелой вишни, листала в телефоне фотографии из какого-то отеля и показывала подруге бассейн со всех сторон. Марина похвалила салат с языком и спросила, не знает ли кто, что туда кладут. Женщина напротив вежливо улыбнулась, сказала, кажется, грибы, и снова повернулась к соседке жаловаться на невестку, которая ни борща сварить, ни рубашку погладить. Марина кивнула и больше не встревала. Сидела, слушала, иногда подкладывала Андрею на тарелку то, до чего он сам не дотягивался. Андрей не оборачивался, просто ел. Ведущий объявлял тосты, раздавал шуточные грамоты, а потом позвал на сцену самые крепкие семейные пары, тех, кто дольше всех прожил вместе. Марина невольно посмотрела на мужа, уж они-то вместе давно. Но Андрей, не оборачиваясь, махнул рукой: — Не, мы пас! И снова наклонился к Виктору Петровичу. На сцену вышли другие. Ведущий долго выспрашивал у них, кто кому первым признался в любви, а зал хлопал и кричал «горько». Когда подали горячее, Виктор Петрович уже изрядно повеселел, расстегнул пиджак, ослабил галстук и откинулся на спинку стула, высматривая официанта. Взгляд его скользнул по Андрею и зацепился за Марину, будто он только сейчас заметил, что рядом с его сотрудником вообще кто-то сидит. Оглядел он её неторопливо, от причёски до рук, лежавших на скатерти, и усмехнулся: — И это твоя жена? Марина ждала, что муж сейчас его осадит. Пусть в шутку, пусть как угодно. Но Андрей лишь хмыкнул и махнул вилкой: — Для дома сгодится. Мне с ней не в свет выходить. За столом засмеялись. Кто-то хохотнул в кулак, кто-то стукнул по скатерти так, что звякнули рюмки. Соседка с вишнёвыми ногтями прыснула и прикрыла рот ладонью. Виктор Петрович довольно крякнул и ткнул Андрея кулаком в плечо: — Ну, Андрюша, ну, юморист.