Конец смены. Рассказ
Конец смены. Рассказ Весна в пансионате «Тихие зори» пахла не столько талой землей, сколько хлоркой и пресными щами. Но Аркадий Ильич сидел на застекленной веранде второго корпуса, принюхивался к сквозняку из приоткрытого окна и явственно чувствовал запах сосновой смолы. Ему было восемьдесят два. Левая рука после инсульта висела плетью, а мир вокруг казался сделанным из мутного желтоватого стекла. Большую часть дня он дремал в кресле-каталке или смотрел в потолок своей одноместной палаты под мерное гудение калорифера. Сегодня его вывезли на солнышко — редкая милость от вечно спешащей сиделки. — Мужчина, вы бы воротник поправили, застудитесь, — раздался надтреснутый голос. Он повернул голову. По соседней аллее медленно шла Антонина Павловна. Она опиралась на черную резную трость, хотя ноги у нее были еще крепкими — просто так полагалось выглядеть даме ее возраста (семьдесят девять, как он потом узнает). На ней была выцветшая шерстяная кофта, а седые волосы были уложены в аккуратный, старомодный узел. Аркадий хотел буркнуть что-то грубое, чтобы скрыть внезапный холодок, пробежавший по спине. Этот профиль… Узкий подбородок, который она всегда прятала за высоким пионерским воротничком, и манера чуть наклонять голову набок, когда слушает. — Тоня? — хрипло спросил он, сам не веря своим ушам. Она остановилась, тяжело опершись на трость. Прищурила подслеповатые глаза. — Галстук завяжи ровно, Аркашка. И чего орешь на весь пансионат? У меня от твоего баса до сих пор коленки дрожат. В 1958 году это был лучший лагерь во всей Горьковской области. Лагерь имени Зои Космодемьянской. Ему было шестнадцать, ей пятнадцать. Он — горнист отряда, басовитый и серьезный парень с вечным румянцем во всю щеку. Она — звеньевая, строгая девчонка с толстой пшеничной косой, которая требовала, чтобы все делали утреннюю зарядку по ГОСТу. Они возненавидели друг друга в первый же день. Он считал ее занудой. Она называла его позором советского горнизования за то, что он тайком курил папиросы «Север» за дровяным сараем. Их отряды постоянно соревновались: кто чище уберет территорию, кто громче споет на линейке, чей стенгазетный заголовок будет идеологически выдержаннее. Война закончилась всего тринадцать лет назад, страна строила коммунизм, а они посреди этой великой стройки воевали за право первыми занять тенистое место под старой липой для чтения книжек. А потом случился поход через лес к дальнему озеру. Ночью ударила гроза такой силы, какой Аркадий больше никогда в жизни не слышал. Палатки протекали, костер залило, вожатые метались в панике. Пятнадцатилетняя Тонька вдруг перестала быть занудой. Она сняла свой красный галстук, перевязала им разбитую коленку плачущей первоклашке, заставила мальчишек свалить сухостой одним топором и организовала горячий чай на керосинках. Под утро, когда ливень стих, они оказались вдвоем на берегу черного озера. Над водой стоял густой пар. — Дай затянуться, — сказала она тогда, стуча зубами от холода. Он протянул ей помятую пачку. Она неумело выпустила дым, закашлялась, но глаз не отвела. — А знаешь, Аркадий, — серьезно сказала она, глядя на розовеющий горизонт, — мы ведь вырастем, я стану учительницей литературы, а ты — инженером-мостостроителем. Мы построим самый красивый мост через Волгу и будем жить в доме с эркером. Я разведу там фикусы. Конец смены наступил слишком быстро. В последнюю ночь, перед прощальным костром, он вырезал ее имя на коре той самой липы. Она плакала, размазывая сажу по лицу, потому что обещала матери вернуться домой пай-девочкой. Утром автобусы разъехались в разные стороны. Письма потерялись где-то на почте, адреса забылись, жизнь раскидала их по огромной стране. Инженером он стал, только проектировал не мосты, а цеха на Урале. Женился, развелся, снова женился, похоронил вторую жену пять лет назад. Дети выросли и улетели в Новосибирск, звоня раз в месяц по праздникам. Она вышла замуж за тихого агронома, родила двоих сыновей, сорок лет преподавала русский язык и литературу в школе небольшого