— Я сожгла твою мазню, — твердила мать одиннадцать лет. А сегодня я нашла папку с кажды...
— Я сожгла твою мазню, — твердила мать одиннадцать лет. А сегодня я нашла папку с каждым моим рисунком На верхней полке старого советского шифоньера лежала распухшая картонная папка с надписью черным маркером «Макулатура». Триста двенадцать плотных листов. Мои детские акварели, портреты углем и школьные наброски. Те самые рисунки, которые мать демонстративно собирала в мусорные пакеты и относила на помойку все одиннадцать лет моей учебы. — Мам, а это что такое? — громко крикнула я в коридор, стряхивая серую пыль с уголков папки. В спальню вошла мать. В правой руке она сжимала влажную тряпку. Увидела раскрытую папку на моих коленях. Замерла. Тряпка предательски дрогнула. — Положи на место, Полина, — сухо процедила она, отводя взгляд к окну. — Ты же говорила, что сожгла эту мазню на даче в печке? — у меня перехватило дыхание. — Еще когда я в девятом классе была. Ты сказала, что этому хламу место в огне. — Мало ли что я тогда говорила. Это моя квартира. Что хочу, то и храню в своих шкафах. Я дрожащими пальцами открыла картонную створку. Сверху лежал мой выпускной натюрморт из художественной школы. Апрель две тысячи десятого года. Я писала его четыре недели. Каждую ночь до рези в глазах. А когда принесла домой с восторженным отзывом комиссии, мать брезгливо бросила его на кухонный стол. Сказала, что перспектива кривая, а цвета грязные, как лужа у подъезда. Утром лист исчез. — Ты сохранила дипломную работу? — я подняла на нее глаза. — Ту самую, из-за которой я бросила кисти и не пошла в архитектурный? — Не выдумывай, Полька, — мать нервно поправила край халата. — Ты не пошла в архитектурный, потому что у тебя характера нет. А бумажки эти я просто забыла выбросить. Руки не дошли. — Двадцать лет не доходили руки? — я достала следующий лист. — Тут все отсортировано. По годам. Скрепками сцеплено. Мать шагнула вперед и попыталась выхватить папку. Я резко отстранилась. Из стопки на линолеум выпала фотография. Обычная…