у снегу на сопках.
у снегу на сопках. С тех пор четыре раза замерзала земля, четыре раза весенняя вода бежала по рудничному двору, четыре раза исчезала под снегом дорога, по которой его привезли в Зерентуй. Он давно научился не ждать окончания назначенных сроков в тот самый день, когда они истекали. В каторжной жизни время принадлежало не человеку, а бумаге: пока донесение проходило через канцелярию, пока начальство просматривало ведомости о поведении, пока ставились подписи и печати, год мог оказаться длиннее на неделю, месяц или целую зиму. Поэтому, когда через сорок с лишним дней после четвёртой годовщины надзиратель назвал его фамилию и приказал следовать в канцелярию, Евгений решил, что речь пойдёт о старом взыскании. Два года назад он провёл неделю в карцере за письмо, которое попытался передать помимо установленного порядка. С тех пор ему не раз напоминали, что государственному преступнику ничего не забывается, даже если в тюремной книге проступок занимает одну строку. В канцелярии находились смотритель, чиновник горного ведомства и священник. У стены стоял кузнец с кожаным передником; увидев его, Евгений остановился. Кузнец не держал ни новых колец, ни тяжёлой цепи, однако его присутствие всё равно показалось дурным предзнаменованием. — Подойдите, Сокольский, — велел смотритель. На столе лежало раскрытое дело. Чиновник провёл пальцем по листу и начал читать сведения, будто речь шла не о четырёх годах человеческой жизни, а о количестве отпущенной муки. Он назвал день поступления Евгения на работы, напомнил о взыскании за тайное письмо, затем перечислил последующие отметки: к побегу склонности не обнаружил, работы исполнял исправно, инструментов не портил, в драках не участвовал, начальству открытого неповиновения не оказывал. Последняя формулировка вызвала у Евгения горькую усмешку, но он вовремя опустил глаза. — Управление признало возможным перечислить вас в отряд исправляющихся, — объявил чиновник. — Даруемое облегчение зависит от дальнейшего поведения. При первом серьёзном проступке вы можете быть возвращены в прежний разряд. Слово «исправляющийся» Евгений слышал много раз, но теперь, обращённое к нему, оно показалось особенно унизительным. От него требовали признать, что четыре года под землёй, цепи, холод, смерть товарищей и постоянное ожидание наказания, исправили в нём нечто дурное. Государство не могло довольствоваться его телом и временем; оно желало ещё и права назвать его прежнюю жизнь заблуждением, а покорность — нравственным выздоровлением. Священник выступил вперёд. Он говорил о милосердии государя, о необходимости оправдать доверие начальства, о смирении, трудолюбии и воздержанности. Евгений слушал молча. Когда его спросили, понимает ли он значение предоставленного облегчения, он ответил: — Понимаю. — И намерены ли вы впредь исполнять установленные правила? — Намерен. Он не сказал, что раскаялся в своих убеждениях, и никто не потребовал этого прямо. За годы крепости и каторги Евгений научился различать правду, молчание и бесполезное самоубийство. Он мог повиноваться режиму, не объявляя справедливым всё, что с ним сделали. После чтения распоряжения кузнец поставил перед ним низкую скамью. Евгений сел и положил ногу на деревянную колоду. Железное кольцо было истёрто, на внутренней стороне проступила ржавчина. Кузнец вставил в замок ключ. Кольцо раскрылось, цепь тяжело упала на пол. Смотритель велел выдать Евгению новую рабочую одежду и перевести в отдельную казарму исправляющихся. За своими вещами Евгений вернулся в прежний барак. Их у него было немного: две рубахи, запасные портянки, Евангелие, несколько писем и деревянная ложка, потемневшая от времени. Заключённые уже знали о переводе. В остроге новости распространялись быстрее, чем распоряжения начальства: кузнец сказал караульному, караульный — кухонному работнику, а тот успел сообщить старосте прежде, чем Евгений вышел из канцелярии. Продолжение.
Канал в каталоге Максиметера
10 602 подписчиков · Книги