ГОРЬКИЙ МЁД 152 ...
ГОРЬКИЙ МЁД 152 Четыре года впервые показались Евгению обозримым сроком. Не свободой, а переменой стен. Он уже знал, что человек способен жить ради такой ничтожной надежды: иной нары, двери, которая не запирается на ночь, возможности самому сварить чай или увидеть закат без решётки. Но до перевода оставалось ещё долго. Каторжный срок не уменьшался от того, что человек понял его устройство. Каждое утро Евгений вставал, надевал грубую одежду, подставлял ноги для железа и выходил на перекличку. Постепенно его перестали называть барином. Для большинства он стал Васильичем. Он научился работать буром, умел ставить крепь, различал рудную жилу и пустую породу, по звуку понимал, когда треснувшее дерево требует замены. Его руки огрубели, спина окрепла, движения стали экономными. Он больше не пытался объяснять каторжным устройство представительного правления. Однажды Степан сам спросил: — Ну вот ты хотел, чтобы закон для всех один был. Стало быть, и для тебя, и для мужика? — Да. — А если мужик барина убил? — Его должны судить за убийство. — А барин мужика до смерти засёк? — Его тоже. Степан задумался. — Тогда неплохой закон. Только кто его исполнять будет? Раньше Евгений начал бы рассказывать о независимом суде, представителях народа и разделении властей. Теперь ответил: — Не знаю. — Вот и я не знаю, — сказал Степан. — Потому и не верю. Это «не знаю» далось Евгению труднее всех прежних речей. Но именно с него началось новое понимание собственных убеждений. Он больше не видел в будущем простой чертёж, который достаточно начертить разумной рукой. Любой закон должны были исполнять живые люди — жадные, испуганные, добрые, жестокие, способные продать другого за табак и поделиться последним хлебом. Переустройство общества оказалось труднее, чем представлялось в университетской комнате. К концу третьего года каторги Евгений уже не думал о двадцати годах целиком. Он жил от подъёма до возвращения, от письма до письма, от зимы до короткого лета. Научился узнавать время по тому, как падал свет на рудничный двор, хотя большую часть дня проводил под землёй. Знал, в каком месте галереи всегда капает вода, где сквозняк гасит свечу и на какой лестнице сломана перекладина. Он не примирился с каторгой. Но она перестала быть неизвестным чудовищем. У неё появились звуки, запахи, лица, привычки. Самым страшным в ней оказался не труд и даже не возможность смерти, а способность человека привыкать ко всему. Евгений боялся дня, когда перестанет помнить вкус хорошего хлеба, голос матери, походку отца, интонацию Машеньки и её улыбку. Поэтому по вечерам, лёжа на нарах, он снова восстанавливал родной дом — так же, как делал это в равелине. Только теперь рядом с воспоминаниями о близких всплывали другие люди. Гурьян, считавший артельные деньги. Ян, поправлявший крепь перед каждым взрывом. Степан, смеявшийся над законами и отдававший товарищу половину луковицы. Буров с больной ногой. Человек, потерявший руку. Бездыханный каторжный, чьё место заняли через два дня. Когда-то Евгений хотел говорить от имени народа. На каторге он впервые понял, что у народа нет одного голоса и одного лица. Здесь каждый говорил за себя — грубо, противоречиво, иногда лживо, но живым человеческим голосом. Слушать оказалось труднее, чем произносить речи. Однажды вечером партия вышла из шахты позднее обычного. Солнце уже опускалось за сопки. После подземного мрака свет был таким ярким, что люди щурились. Конвой построил их и начал перекличку. — Сокольский Евгений Васильевич! — Здесь. Он ответил сразу, без промедления. Цепь лежала тяжестью на сапогах, рубаха прилипла к спине, руки дрожали после молота. Впереди оставались долгие годы каторжного срока, с которого он, возможно, никогда не вернётся домой. Но сейчас нужно было жить. Четыре года исполнилось ранней осенью. Евгений помнил день своего прибытия не по числу, записанному в тюремной книге, а по запаху мокрой овчины в канцелярии и по первом
Канал в каталоге Максиметера
10 602 подписчиков · Книги