ЛЛ

Лана Лёсина|Рассказы

Книги · 16 октября 2026 г.

Открыть канал в MAX

ГОРЬКИЙ МЁД 153

ГОРЬКИЙ МЁД 153 Начало Степан сидел на нарах и зашивал рукав. Увидев свободные ноги Сокольского, он присвистнул. — Ишь ты, Васильич. Стало быть, исправился. — По ведомости, — ответил Евгений. — Ведомость не врёт. Человек врёт, а она никогда. Гурьян подошёл, осмотрел его с ног до головы и протянул руку. За четыре года Евгений впервые увидел, как староста прощается с человеком не перед этапом, не перед лазаретом и не перед могилой. — В другой казарме правила помягче, а спрос строже, — предупредил Гурьян. — Там тебе считают не только проступки, но и милости. Получил облегчение — значит, за любую провинность вдвое спросят. Не горячись. — Постараюсь. — Не старайся. Реши. Старание у человека до первого оскорбления, а решение остаётся и после. Ян Рудзкий молча помог Евгению связать вещи. Когда узел был готов, он сказал по-французски: — Не принимайте снятые оковы за свободу. — Я давно ничего за неё не принимаю. — Это хорошо. Разочарование опаснее железа. Степан сунул ему в узел кусок мыла. — Возьми. У исправляющихся, говорят, даже вода чище. — Оставь себе. — Не ломайся. Там разбогатеешь — вернёшь чаем. Евгений хотел ответить шуткой, но не смог. За четыре года люди, которых прежде он не допустил бы в переднюю родительского дома, стали единственными свидетелями его жизни. Они видели, как он впервые спустился в шахту, как не мог удержать молот, как лежал с горячкой, как вернулся из карцера и несколько часов не способен был говорить. Их преступления не исчезли, его прежняя жизнь не сделалась ближе к их жизни, однако между ними возникло то молчаливое родство, которое рождается только там, где люди каждый день видят чужую слабость и всё же помогают подняться. Новая казарма стояла не за пределами рудничного поселения, а по другую сторону внутренней ограды, ближе к кузнице и складам. Это было длинное бревенчатое строение с двумя печами и небольшими мутными окнами. Нары тянулись только вдоль стен, поэтому посреди помещения оставался широкий проход. Здесь помещалось втрое меньше людей, чем в прежнем бараке. У каждого имелся небольшой ящик для вещей, а возле печи стояли общий стол и несколько скамей. Дверь всё ещё запирали на ночь. На окнах оставались решётки. У входа дежурил надзиратель, утром и вечером проводили перекличку, а внезапные обыски ничем не отличались от прежних. И всё же перемена чувствовалась в каждой мелочи. Никто не звенел цепью. Люди могли ходить по казарме свободным шагом, а не мелкой каторжной поступью. Им разрешалось чинить одежду обычными иглами, держать при себе деревянные гребни, получать больше книг и по воскресеньям дольше оставаться во дворе. На следующий день его не повели в шахту. Партия исправляющихся вышла из казармы после обычной переклички, но сопровождали её не солдаты с ружьями, а двое заводских стражников. Люди шли без цепей, не строем по двое, а свободной группой, хотя отставать и сходить с дороги им запрещалось. Работу Евгению назначили на рудном дворе. Здесь добытую породу разбирали, дробили, сортировали по содержанию руды и готовили к дальнейшей отправке. Под навесами стояли столы, груды камня, корзины и тачки; возле весовой постоянно скрипели деревянные ворота. Работа считалась легче подземной лишь потому, что над головой оставалось небо и человеку не грозило быть раздавленным обвалом. Молот всё так же разбивал ладони, пыль забивалась в горло, зимой руки деревенели от мороза, а летом солнце раскаляло камни. Однако Евгений мог выпрямиться во весь рост, отойти от пыльной кучи, вдохнуть ветер и видеть, как меняется свет в течение дня. Первые недели он сортировал руду вместе с другими. Потом заводской мастер заметил, что Сокольский умеет быстро считать и пишет ровным почерком. — В деле сказано, в университете обучались, — произнёс он, разглядывая Евгения. — Арифметику не забыли? — Пока нет. — Проверим. Он подвёл его к весовой. Там следовало отмечать число доставленных бадеек, вес разобранной руды, количество выданных ломов, молотов и лопат. Официальные книги вёл вольный писец, но ему требовался человек для че