рнового счёта. Евгению дали грифельную доску и предупредили:
рнового счёта. Евгению дали грифельную доску и предупредили: — К казённым бумагам не прикасаться. Никаких писем, прошений и записок. Записываете только то, что велю. — Понимаю. — И не воображайте, что вас определили в канцелярию. Ошибётесь в счёте — вернётесь к камню. Евгений не ошибся. После лет, в которые его мысли не находили никакого применения, простой подсчёт рудных корзин оказался почти спасительным. Цифры требовали внимания, но не заставляли лгать. Он записывал вес, сверял инструмент, замечал расхождения, и каждый вечер лист подтверждал, что день прожит не только телом. Через месяц мастер поручил ему вести черновую ведомость постоянно. Евгений по-прежнему помогал разгружать тачки, носил инструменты и выходил на расчистку двора после снегопадов, однако большую часть дня проводил возле весовой. Руки постепенно зажили, кашель стал реже, а боль в пояснице перестала будить его каждую ночь. Послабление не означало, что за ним перестали следить. Стражник мог внезапно проверить карманы, каждый исписанный клочок бумаги вечером сдавался мастеру, а разговоры с вольными рабочими допускались лишь по делу. Евгению запрещалось отходить от рудного двора, передавать письма, принимать деньги и задерживаться после окончания работ. На дорогу до казармы и обратно отводилось определённое время. Дважды в месяц смотритель проверял его ящик и перелистывал книги, присланные из дома. И всё же жизнь снова обрела различия. Были рабочие дни и воскресенья, утро и вечер, мороз и оттепель. По воскресеньям исправляющихся выводили к службе, затем позволяли чинить одежду, мыться, читать или разговаривать. Иногда они получали разрешение пройтись по двору без строя. В такие часы Евгений садился возле стены, подставлял лицо солнцу и ничего не делал. Возможность без приказа выбрать, стоять ему или сидеть, казалась роскошью. Через канцелярию продолжали приходить письма. Редко. И каждое письмо считалось событием. В одном из них отец сообщал, что Анны Кирилловны не стало. Тяжесть, которую Евгений нес все эти годы, стала еще ощутимей. Но что-то изменить он не мог. К тому же, появилось новое испытание. И это был не тяжелый труд, а необходимость владеть собой. В прежнем бараке вспышка гнева могла обернуться карцером. Теперь она могла стоить нескольких лет. При переводе писарь объяснил Евгению правило: если со дня поступления в исправляющиеся он не получит ни одного взыскания, десять месяцев будут считаться за полный год. Оставшиеся шестнадцать лет могли сократиться примерно до тринадцати лет и десяти месяцев. — Одно наказание — и льготный счёт прекратится? — спросил Евгений. — Именно. — За любой проступок? — За тот, который будет внесён в книгу, как наказание. Поэтому советую не выяснять, какой проступок сочтут достаточным. Евгений понял, что прежняя горячность теперь измеряется не гордостью, а месяцами жизни. Одна резкая фраза могла отдалить конец срока на годы. Однажды в весовой не сошлось число выданных молотов. Заводской мастер, раздражённый проверкой, бросил: — Что же вы, Сокольский, государство переустраивать умели, а десять молотов сосчитать не можете? В прежние годы Евгений ответил бы сразу. Он уже почувствовал, как кровь прилила к лицу, и почти услышал собственную реплику, острую и беспощадную. Но перед глазами возникла тюремная книга, в которой одна строка превращалась в лишнюю зиму. — Позвольте проверить вчерашнюю выдачу, — произнёс он. Молот нашли через несколько минут в кузнице. Мастер не извинился, лишь велел исправить ведомость. Евгений вернулся к столу и только тогда заметил, что так сильно сжимал грифель, что тот сломался в пальцах. Вечером он рассказал об этом одному из исправляющихся. — Стало быть, проглотили? — спросил тот. — Проглотил. — Привыкнете. Мы здесь все сыты тем, что глотаем. Евгений не привык. Каждый раз молчание причиняло боль, но постепенно он научился отличать смирение от расчёта. Он не признавал правоту унижавшего его человека. Он просто отказывался отдавать ему ещё несколько лет своей жизни. Продолжение.
Канал в каталоге Максиметера
10 602 подписчиков · Книги