ЛЛ

Лана Лёсина|Рассказы

Книги · 5 ноября 2026 г.

Открыть канал в MAX

ся. Теперь живёт в Германии. Родителей уже нет. Не женат.

ся. Теперь живёт в Германии. Родителей уже нет. Не женат. Некоторые вопросы он просто оставлял без ответа, и вскоре окружающие почувствовали границу. В Карлсбаде Евгений несколько дней подряд встречал русского помещика, Павла Андреевича Верещагина. Тот ходил быстро, пил назначенную воду с мученическим выражением и всякий раз поглядывал на часы. Однажды он остановился рядом. — Скажите по совести: вам хоть сколько-нибудь помогает? Евгений посмотрел на его кружку. — Я надеюсь. — Вот и я надеюсь. Уже четвёртое лето. А доктор говорит, что я сам виноват: думаю о хозяйстве больше, чем о здоровье. — А вы думаете? — Разумеется. Не о здоровье же мне всё утро думать. Они пошли рядом. Верещагин сперва приноравливался к медленному шагу спутника с заметным усилием, потом разговорился и перестал смотреть на часы. Он жил в России, управлял имением сам, сердился на приказчика, ругал дороговизну леса, хвалил новую молотилку и тут же жаловался, что ремонт её обходится слишком дорого. Евгений слушал с возрастающим вниманием. Здесь не было газетных обобщений: были испорченная плотина, нанятый мастер, человек, не выполнивший обещания, урожай, который нужно успеть убрать. — А как же вы теперь договариваетесь с работниками? — спросил он однажды. Верещагин остановился, явно готовый рассказать обо всём подробно. В тот день они вернулись позднее положенного. Еварест Семёнович уже ждал возле здания санатория. Евгений начал было извиняться, но поверенный посмотрел на оживлённого Верещагина, на его кружку, которой тот размахивал, объясняя что-то напоследок, и лишь спросил: — Завтракать будете здесь или пройдете в столовую? За столом Евгений продолжил расспросы. О России он мог слушать часами. — Неужели Петербург так изменился? — спрашивал он. — А как же ему не измениться за столько лет? — Невский? — Невский остаётся Невским. — А летом по вечерам всё так же светло? Собеседник засмеялся. — Белые ночи, Евгений Васильевич, пока ещё не отменили. Евгений вдруг отвернулся. Ему вспомнился Петербург таким, каким он видел его последним. Молодым — потому что молодым тогда был он сам. Город в памяти вообще не старел. Там всё ещё ехали знакомые экипажи, открывались двери домов, где его знали, отец возвращался со службы, мать тревожилась о его будущем, Илья спорил с ним до хрипоты, а где-то совсем неподалёку жила Мария Григорьевна Кислицына. Машенька. Чем крепче становилось здоровье, тем опаснее делались эти воспоминания. Пока Евгений едва ходил и вся жизнь состояла из врачей, процедур, сна и борьбы с болью, думать о возвращении было бессмысленно. Он радовался уже тому, что может пройти аллею без остановки и подняться по лестнице, не цепляясь за перила обеими руками. Теперь всё изменилось. Он окреп. Спина ещё напоминала о себе, особенно к вечеру, ноги быстро уставали, но Евгений уже мог ездить, гулять, проводить несколько часов вне дома. Доктора впервые начали говорить не только о лечении, но и о том, что достигнут хороший результат. И вместе с телом будто проснулось то, что он много лет держал внутри. Россия. Однажды за общим столом кто-то произнёс: — Скоро поедем домой. Евгений поднял глаза. Домой. Слово ударило неожиданно. Всю оставшуюся беседу он почти не слушал. А вечером долго ходил по комнате и впервые позволил себе подумать не о невозможном возвращении вообще, а о конкретной дороге. Если бы разрешили… Сначала Петербург. Он прошёл бы по улицам, которые помнил. Посмотрел бы на прежний дом Сокольских. Узнал бы, что осталось от знакомого мира. Но очень скоро понял: Петербург был не главным. Больше всего ему хотелось узнать о Марии и Илье. Продолжение