Быть дверью из одной беды в другую 🥺 — Ты вообще слышишь, что я говорю? — голос Иры др...
Быть дверью из одной беды в другую 🥺 — Ты вообще слышишь, что я говорю? — голос Иры дрожал, но она старалась держать тон ровно, будто речь шла о погоде, а не о том, что их жизнь сейчас трещала по швам. — Я не прошу тебя бросить всё. Просто скажи: ты хотя бы видишь, что со мной происходит? Артём замер с кружкой в руке. На секунду показалось, что он сейчас отшутится — как всегда, когда становилось слишком горячо. Но вместо этого он просто поставил кружку на стол. Керамика глухо стукнулась о столешницу. — Вижу, — тихо сказал он. — Просто не знаю, как это назвать. Ира усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья — только усталость, накопившаяся за месяцы, когда она пыталась не быть «той самой, которая вечно недовольна». — А я назову. Одиночество вдвоём. Ты здесь, но ты где-то в другом месте. То ли на работе, то ли в своих мыслях, то ли вообще в параллельной вселенной. Он не стал спорить. Это было хуже любой ссоры — его молчание. Оно говорило громче крика: да, ты права, но я не знаю, что с этим делать... Они жили в спальном районе большого города — в типовой панельной высотке, с вполне чистым подъездом и подоконниками, на которых кто-то упорно выращивал герань. Герань высыхала, но на ее месте на следу.щий же день появлялась другая. Волшебство многоэтажки... Квартира была аккуратной, почти стерильной — заслуга Иры. Артём приходил, скидывал куртку на спинку стула, молча ужинал, потом наливал кофе и садился смотреть новости, будто это был его единственный ритуал возвращения домой. Сегодня он ехал на встречу выпускников — событие, которое раньше вызывало у него ироничную ухмылку: «Опять будут мерить, у кого круче карьера и толще кошелёк». Но в последнее время даже эта ирония куда-то подевалась. Осталась только необходимость — выйти из квартиры, чтобы не сидеть в этой звенящей тишине напротив жены, которая всё чаще смотрела на него так, будто пыталась вспомнить, почему когда-то выбрала именно его... Перед выходом Ира стояла у двери, будто хотела что-то сказать, но вместо этого просто протянула ему таблетницу. — Тут ме.зим. На всякий случай. Вдруг там будет одна сухомятка и воспоминания о том, кто в девятом классе украл сменку у физрука. Артём взял таблетницу, улыбнулся — и впервые за долгое время улыбка вышла настоящей, не дежурной. — Спасибо. Я скоро вернусь. Она кивнула, но он заметил, как её пальцы нервно сжали край фартука. Как будто она хотела добавить: «Только не задерживайся», но сдержалась... ...Ресторан был из тех, что пытаются казаться модными, но выдают себя слишком громкой музыкой и официантами, которые явно устали от всех этих «встреч через десять лет». В воздухе витал запах жареной картошки, старого масла и неловкости. Одноклассники изменились. Кто-то стал солиднее, кто-то — печальнее. Кто-то уже успел развестись, кто-то — родить третьего. Они говорили о деньгах, о детях, о том, как сложно стало купить квартиру, и о том, как быстро летит время. Артём кивал, улыбался, отвечал, когда спрашивали, но внутри всё сжималось от ощущения, что он здесь чужой. А потом вошла она... Марина... Та самая, из-за которой он в десятом классе чуть не подрался с Костей из параллельного — тот слишком громко смеялся над её рисунками. Тогда она носила смешные вязаные шарфы и верила, что станет художницей. Сейчас на ней был строгий костюм, но в глазах всё ещё мелькало что-то от той девчонки — упрямое, живое. Она увидела его, замерла на секунду, потом решительно направилась к их столу.