— Одна ночь, — сказал он в ладони. — Одна. Я был пь.яный. Она сама пришла…
— Одна ночь, — сказал он в ладони. — Одна. Я был пь.яный. Она сама пришла… — Не надо. — Марина подняла руку. — Не объясняй мне, как это случилось. Мне не нужен механизм. Мне нужен факт. — Она не сказала. Что забеременела — не сказала. Я узнал только… только когда ты вот сейчас… Он поднял на неё глаза. Мокрые. Жалкие. И Марина поняла: он не врал. Он правда не знал. Все пять лет — не знал. А теперь знает. И это его не ломает. Это его оживляет. — Я хочу его признать, — сказал он. — Кого? — Артёма. — Нет. — Марин… — Нет. Ты не будешь этого делать... Но он будет. Марина это знала. Потому что в нём проснулось то, что спало двадцать девять лет. Отец. Настоящий, назойливый, неотвязный. Тот, который не заметил первые шаги Лёши, потому что был на объекте. Тот, который забыл забрать Оксанку из садика, потому что закрутился. Тот, для которого отцовство было абстрактным глаголом в прошедшем времени. И вот теперь — проснулся. Запоздалый, неуместный. Как человек, который приходит на вокзал, когда поезд ушёл два часа назад. Он хочет рассказать Оксане и Лёше. Хочет сказать: у вас есть брат. Родной. Не двоюродный. По-настоящему — родной. Марина представила лицо Оксаны. Оксана, которая звонит каждое утро в семь пятнадцать и говорит: «Мам, как ты?» Оксана, которая привозит двойняшек каждые выходные. Оксана, которая считает своего отца — пусть далёкого, пусть неидеального — человеком, который её любит. И теперь она услышит: «Папа изменил маме с вашей тётей Светой. У вас есть брат. Вот его фото — он сидит в луже и улыбается». Нет. Нет. Нет! ...Вечером Марина стояла в «Пятёрочке» у стойки с сырами. Выбирала — не для ужина, просто чтобы руки занять. Рядом — женщина лет шестидесяти. В корзине пакет молока, полбуханки и один банан. Стояли рядом, и та вдруг сказала: — Я теперь одна живу. Марина посмотрела. — Тридцать лет — и ушёл. Сказал, что не любит. Без другой, без причины. Просто — не любит. Женщина улыбнулась. Коротко, будто чихнула. — Знаете, что самое страшное? Привыкнуть, что рядом — никого. Не то что скучаешь. Просто — не по кому ногу вытянуть ночью. Холодное одеяло. Холодный матрас. — Мне очень жаль, — сказала Марина. — Да не жалейте. Я за три года на шпагат села. Водить научилась. Собаку завела. Живу, как видите. И неплохо живу... Женщина кивнула ей и пошла к кассе со своим пакетом молока и одиноким бананом. А Марина стояла у стойки с сырами и думала: вот. Вот это — вариант. Шпагат, собака, одиночество.