Первая: она не ненавидит Олесю. Она ненавидит себя за то, что не умеет быть такой — сво...
Первая: она не ненавидит Олесю. Она ненавидит себя за то, что не умеет быть такой — свободной от чужих ожиданий, не стесняющейся ни веса, ни шапки, ни кричащего цвета волос. В этой свободе было что‑то пугающее — и одновременно притягательное. Вторая: Сергей не променял её на кого‑то лучшего. Он просто выбрал другое. И от этой мысли становилось не легче, но честнее. В понедельник утром Нина встала, сварила кофе — горький, без молока. Раньше она всегда добавляла молоко — для Сергея. Теперь можно было пить так, как хочется. Она посмотрела на себя в зеркало: тёмные волосы, чистая кожа, глаза — уставшие, но живые. Не красавица и не дурнушка. Просто женщина, у которой муж ушёл к торговке с рынка. Нина надела серое пальто и вышла на улицу... На остановке стояла Олеся — в той же шапке, с пакетом в руке. Она док.уривала сигарету, пускала дым в серое небо и смотрела на автобус, который полз по Лесной, опаздывая, как всегда. Нина встала рядом — не вплотную, но и не слишком далеко. Олеся затушила сигарету о подошву, бросила окурок в урну. Повернулась к Нине и буднично сказала: — Автобус опять задерживается, за.раза. Третий день подряд. — Третий день, — повторила Нина. Они стояли и ждали. Молча. Без вражды, без жалости. Две женщины, которые делили одного мужчину... Автобус подошёл. Олеся вошла первой, тяжело, с пакетом. Нина — за ней. Олеся села у окна. Нина устроилась через проход. Между ними осталось пространство — расстояние, зазор, который никто не собирался сокращать. Жёлтые листья за стеклом летели мимо, кружились в холодном воздухе, а автобус набирал ход, увозя их вперёд — каждую по своей дороге...