В «Магните», у молочного отдела, стояла Олеся...
В «Магните», у молочного отдела, стояла Олеся... На этот раз она была без привычного яркого макияжа — в тёмной вязаной шапке, натянутой до бровей, в короткой куртке‑пуховике с надписью «Love». Щёки у неё раскраснелись от холода. Она громко возмущалась, что сроки годности на кефире перевраны, и называла происходящее «издевательством». Нина хотела развернуться и уйти, но не смогла. Что‑то удерживало её — не любопытство, а какое‑то странное, болезненное узнавание. Олеся обернулась, увидела Нину — и не отвернулась, не усмехнулась, не сказала ни слова. Просто посмотрела спокойно, буднично, как смотрят на человека, которого каждый день видят на автобусной остановке. Это было хуже любой издёвки. Олеся её даже не ненавидела... Вечером того же дня позвонил Сергей. Голос звучал нервно, торопливо. — Нин, я там куртку зимнюю забыл. Синюю, в шкафу, на верхней полке. И зарядку от телефона — она в ящике у телевизора. — Ты серьёзно? — Нина не смогла сдержать сарказма. — Что? — Ничего. Забирай приходи. — Я завтра заеду. Днём. Когда тебя не будет. — Когда меня не будет? — переспросила она, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. — Ну, чтобы не… тебе не было… — он снова запнулся. — Неловко. — Чтобы мне не было неловко. Хорошо. Я буду на работе с восьми до пяти. Как обычно. Ты ведь знаешь мой график — семнадцать лет подряд. Повисла пауза. Потом Сергей тихо сказал: — Нин, не надо так. — Как — «так»? — С издёвкой. Ты всегда так — тонко, чтобы я чувствовал себя виноватым, а ты — нет. — А ты не виноват? — Виноват. Но не в том, что ухожу. В том, что не ушёл раньше. Нина положила трубку — не швырнула, не хлопнула, а именно положила. Аккуратно. И в этой аккуратности было столько же горечи, сколько в его попытке уйти «с чистой совестью». ...В ночь с субботы на воскресенье Нина почти не спала. Лежала и считала не овец, а годы. Девяносто восьмой — Люськины именины, Сергей стоит у стены и не решается подойти. Двухтысячный — свадьба на три тыщи рублей на двоих, шаурма у вокзала и его слова: «Лучше и не бывает». Она тогда поверила. Двухтысячный третий — тяжёлые роды, Сергей в коридоре, бледный, держится за стену. Потом — работа, садик, ипотека, отчёты, отпуск в Анапе, снова отчёты. И снова отпуск в Анапе. И вот — Олеся с её картошкой, смехом и алыми ногтями с наклейками. К трём утра Нина поняла две вещи.