Тамара Васильевна поджала губы.
Тамара Васильевна поджала губы. — Это она тебе рассказывала. Жалится. — Я сам все вижу, мам. Каждый день. — Она всё это делает напоказ, — тихо сказала мать. — Чтобы ты видел. Дешёвый спектакль. Через несколько дней она позвала сына к дивану и заговорила шёпотом — так тихо, что Кириллу пришлось наклониться. — Ты уходишь на целый день и не знаешь, чем твоя жена занимается. А к ней мужик ходит. Я все видела! Запрутся в зале и сидят. Сегодня она его два часа держала, я всё видела. Потом вышла — довольная, помятая, волосы растрёпанные. Ты бы за женой следил! Кирилл отстранился. — Мама, что ты такое говоришь? Ты в своем уме? Он не поверил ей ни на секунду. Но слова застряли в голове. По вечерам он стал приглядываться к жене: к тому, как она отвечает на вопросы, к тому, куда кладёт телефон, когда идёт в ванную. Своим сомнением он поделился с другом — Толиком, с которым они ездили на рыбалку и который работал в той же сфере, что и Кирилл: видеонаблюдение, охранные контуры, объектовая безопасность. — Слушай, — сказал Толик, помешивая ложечкой кофе в автомате, — хочешь знать, что дома происходит, — есть способы. Ты сам в этой теме, все знаешь. Кирилл отмахнулся. Но через неделю заказал себе миниатюрный диктофон с автозаписью и спрятал его в зале, за комодом — так, чтобы жена не заметила. Прослушивал записи по вечерам — в машине во дворе, пока Соня засыпала. Первые записи были невыносимо бытовыми: скрип половиц в коридоре, гул холодильника, приглушённые голоса, отзвук телевизора. А потом, на третьи сутки, он услышал голос матери — резкий, сиплый, не останавливающийся: — Всё равно я тебя изживу! Не дам с моим сыночком жить! Чего ты мне холодный чай подала? Погрей, я сказала! Кашу рисовую просила, а не манную! Овца безмозглая! Таблетки небось подменяешь? Отравить меня хочешь? А потом, тише, почти себе под нос: — Со свету меня сжить хотите. Все. Все сговорились. Кирилл выключил запись и долго сидел неподвижно, глядя на тёмное окно. В салоне пахло бензином и резиной — он не выходил из машины уже минут двадцать. И вдруг понял: он не столько хотел узнать правду, сколько искал подтверждение своему сомнению. А нашёл — но не там, где ждал. Разговор с женой вышел коротким. — Я договорился, — сказал Кирилл. — Маму устраивают в пансионат. Хороший, платный. Врачи, уход, реабилитация. Алиса отложила ложку. — Дорого? — Дорого. — Мы копили на ремонт. — Ремонт подождёт. Алиса посмотрела на него внимательно. — Ты уверен? — спросила она тихо. — Не пожалеешь? Кирилл ответил не сразу. — Я хочу, чтобы ты спала нормально, — сказал он наконец. — Чтобы дочь не просыпалась от криков. Хочу жить дома, а не на работе. — Хорошо, — сказала Алиса. ...Пансионат оказался светлым одноэтажным зданием за зелёным забором, на самом краю города. В номере — кровать с ортопедическим матрасом, окно на сосны, над кроватью — кнопка вызова. Тамара Васильевна огляделась. — Это что, тюрьма? — Это реабилитация, мам. Здесь врачи. Здесь тебе помогут встать на ноги. — Здесь меня запрут и забудут. — Здесь тебя будут кормить и лечить, — спокойно сказал Кирилл. — То же самое, что делала Алиса, только за деньги. И без криков. Мать отвернулась к окну. — Ты всегда так, — пробормотала она. — Делал по-своему. Никого не слушал. — Иногда приходится, — тихо сказал Кирилл. Коттедж на Шестой линии они сдали — семье с двумя детьми и лабрадором, платили аккуратно. Этими деньгами и оплачивали пансионат. ...А в двушке в Щербинке наконец-то стало тихо. Соня перестала просыпаться по ночам. Алиса отоспалась за первую же неделю, и Кирилл, приходя домой, впервые за много месяцев не чувствовал в воздухе того запаха, которым дом пропитался за эти месяцы. Квартира снова пахла чаем и свежим хлебом. И тишиной, которая уже не казалась странной. Иногда Кирилл думал о матери — и не знал, что чувствует. Не злость, не жалость. Что-то среднее, бесформенное и тяжёлое. Он звонил ей по воскресеньям, слушал десять минут, обещал привезти внучку. — Привози, — говорила мать в трубку. — Но эту свою, с рыбьими глазами, не бери. Т