...Вечером в субботу, когда юбилей уже шёл без него, Кирилл позвонил ещё раз.
...Вечером в субботу, когда юбилей уже шёл без него, Кирилл позвонил ещё раз. — Мам, я подумал и решил. Я не приеду, если ты Алису не позвала. Она моя семья. И ты моя семья. Но мать своего ребёнка я не предам. Прости. По тому, как она помолчала, он понял, что она ждала этого звонка. — Как хочешь. Только помни: я тебя растила одна, между двумя работами. А эта девица пришла на готовое. Она ждёт, когда меня не станет. Тогда дом сам ей в руки упадёт. — Мам, у нас ипотека в Щербинке. Мы копим на ремонт. Какой ещё дом? — Не строй из себя дур.ака, — голос её стал вдруг тонким, почти девичьим. — Ты её защищаешь. Ты всегда её защищал. С самого начала, с того самого дня, когда я её выставила, а ты пошёл за ней, как побитая собака. — Я пошёл за ней, потому что мне было стыдно. — Стыдно перед ней? А передо мной не стыдно? — Мам, я хочу, чтобы ты спокойно жила и чтобы между вами был мир. Она положила трубку первой — как всегда, когда разговор уходил туда, где у неё не было ответов. ...Авария случилась через четыре дня после юбилея, в среду. Кириллу позвонили на работу — странно было даже то, что звонили на рабочий номер. На перекрёстке у Шестой линии её сбила «Газель»: водитель уворачивался от ямы. Компрессионный перелом позвоночника в поясничном отделе. Жизни ничего не угрожало, но ходить она больше не могла — врачи говорили про месяцы реабилитации, а может, и не про месяцы. Кирилл нашёл её в палате рыдающей. Медсестра как раз поправляла одеяло. — Это она, — сказала Тамара Васильевна, не открывая глаз. — Она меня прокляла. Подумай только, какие у неё глаза. Рыбьи. Холодные. Я всегда видела. — Мам, её тут не было. — Зато ты был. Ты стоял и молчал, — она повернула голову к стене. — Все вы теперь радуетесь. Сдадите меня в дом престарелых, а сами будете жить в моём доме. Забрать её к себе предложила Алиса. — Она не хочет меня видеть у себя. Но ухаживать за ней кто-то должен. Пусть поживёт у нас. Может, встанет на ноги — и поедет домой. Тамару Васильевну устроили в зале, на раскладном диване. Кирилл предлагал купить нормальную кровать, но она отказалась: «Ненадолго я у вас. Не приживусь». Из зала теперь пахло старостью — постоянно: лекарствами, спертым воздухом и подгузниками. Мать не любила открытых окон и держала их закрытыми даже в жару - мерзла... Алиса варила ей супы, делала пюре, помогала мыться, подстригала ногти. Тамара Васильевна капризничала, и Кирилл стал задерживаться на работе. — Алиска меня уморить хочет! — кричала она однажды так, что проснулась Соня. — Суп этот отнеси в лабораторию! Там яд, наверное! Кашу я рисовую просила, а не манную! Овца безмозглая! — Не ори, — сказал Кирилл из дверей. — Ребёнок спит. — О, явился! — мать отвернулась к стене. — Я тут полдня одна лежу, как мешок. А он мне еще говорит — не орите. Сад.ист ты, а не сын. Алиса молча вынесла из кухни тарелку и вымыла её. Кирилл слышал, как в раковине кухне журчит вода — дольше, чем нужно было бы на одну тарелку... Однажды тарелка чуть не попала в Соню. Мать швырнула миску в стену — борщ был «холодный, как болото», и она, отскочив, задела спинку детского стульчика. Ребёнок не пострадал, но плакал от испуга до вечера. Кирилл сорвался. — Мам! Тебе помогают. Другая бы давно сдала тебя куда подальше и жила спокойно. А ты устраиваешь цирк. Алиса встаёт в шесть, варит тебе завтрак, моет тебя, подстригает. Когда она последний раз спала восемь часов — ты хоть знаешь?