— Мам.
— Мам. — М? — Прости меня. — За что, Гош? — За все. — Он смотрел в плед. — Ты приходила уставшая, а я думал, что ты злая. Ты молчала, а я думал, что ты меня не любишь. У тебя времени нет, ты целыми днями на работе — а я тебя по чуть-чуть продавал. За пирожки. — Гоша... — Нет, дай договорить. — Он поднял глаза. — Бабушка каждый раз, когда говорила про тебя, следила за моим лицом. Как будто проверяла, сработало или нет. Ты так не смотришь. Ты просто говоришь и уходишь мыть посуду. Вера придвинулась. Положила руку ему на макушку. Он не отстранился — наоборот, вцепился в её рукав, как в пять лет. — То, что ты сейчас сказал, — очень взрослое, — сказала она. — Взрослые годами до такого не доходят. — Я не хочу быть взрослым, — буркнул он ей в плечо. — Я хочу, чтобы ты перестала работать до одиннадцати. Хоть иногда. — Договорились. С понедельника. — С пятницы. — С четверга. Он хмыкнул. Первый раз за все эти дни — по-настоящему. Вера смотрела в тёмное окно и думала, что этот вечер она запомнит на всю жизнь. Не ссору. Не хлопки дверей. А вот это — тёплый бок сына, запах шампуня, суши на двоих и тяжёлое, выстуженное знание: человек, который называл себя семьёй, семьёй не был. А настоящая семья сидела рядом, в пледе и впервые за два года смотрел на неё без чужой тени между ними. — Мам, а бабушка будет звонить? — Наверное. — Я трубку не возьму. — Он подбородком ткнул ей в плечо, как в детстве. — Это моё решение. Ты не виноватая, если что. За окном с визгом проехала машина, потом громко засмеялись, заскулила собака. Обычный вечер. Обычный дом. Только теперь в нём жили двое, а не два одиночества, притворяющиеся, что они семья.