Голос был чужой. Ровный, взрослый, натренированный чужой волей.
Голос был чужой. Ровный, взрослый, натренированный чужой волей. — Ты сейчас там? С кем ты? — Баба сказала, папа всегда меня звал. Это ты мешала. — Гоша, дождись меня, я еду. Никуда не уходи, слышишь? — Я не хочу тебя больше видеть. Никогда. Сброс. Потом телефон замолчал совсем. Она ехала через весь город и держала в голове маршрут: у Димы съёмная двушка в Митино, двадцать минут пешком от метро. Она ехала к человеку, который не купил сыну за два года ни одного носка. Но ужас был не в этом. Ужас был в том, что бабушка всё знала. Адрес, график, то, что в пятницу вечером они дома без неё. Кто-то дал девятилетнему ребёнку наличку на такси или номер и сказал: там тебя ждут. Кто-то думал, как ей будет больнее. Такси остановилось. Вера выбежала и увидела сына сразу — на лавочке у подъезда, в синей куртке, с рюкзаком у ног. Сидел, ссутулившись, лицом в колени. Плечи судорожно дергались... Она опустилась перед ним на корточки, не заметив лужи. Всё воспоминания его детства упали в неё разом: как он во сне тянулся к ней в первые месяцы, как просил «мам, не уходи, пока я не усну», как в четыре года рисовал их всех держащимися за руки. — Гошенька. Что случилось? Он поднял лицо. Распухшее. Ресницы слиплись. — Он меня не пустил, просто выгнал, мама, — сказал он. — Сказал, что не надо было приезжать. Что я мешаю. Там малыш спал. А женщина смотрела из окна, как я стою на улице. Мне так холодно, мам. И всё. Он разревелся по-настоящему, по-детски, уткнувшись ей в плечо. Она держала его и не могла выдохнуть, потому что внутри кто-то всё повторял: он мог простудиться, он мог попасть под машину, он мог исчезнуть насовсем — а ты бы узнала об этом завтра из звонка бабушки. — Поехали, — сказала она, когда он затих. — Поговорим. Последний раз. Дверь открылась быстро. Слишком быстро — будто уже ждали. Людмила Аркадьевна в халате, руки вытерты полотенцем, лицо собранное. — Ой, — сказала она. — А это кто у нас пришел? Настраивать ребенка против родной семьи? Да, Вера? Гоша вошёл первым. — Баба. — Что, зайчик? — Я был у папы. Он меня не впустил. Сказал, что я мешаю ему жить. Пауза была короткая. Но Вера её увидела — как в лице старой женщины что-то щёлкнуло и пересобралось. Профессионально, почти мгновенно.