Я тебя по чуть-чуть продавал📌 — Мам, — сказал он. — Ты меня не любишь, да?
Я тебя по чуть-чуть продавал📌 — Мам, — сказал он. — Ты меня не любишь, да? Девять лет. Голос ровный, без обиды. Так не говорят дети. Так говорят люди, которым уже что-то объяснили. — С чего ты взял? — Баба Мила сказала. Ну конечно. Баба Мила. Каждый вторник и каждую субботу — пирожки, сериалы и по капле в детское ухо: твоя мать такая, твоя мать сякая... — И что ещё она сказала? — Что ты сама ушла от папы. Бросила его. Что тебе было наплевать, что я без него. Что нормальные жёны терпят, а ты занялась собой. Капнула вода. За стеной гудел холодильник. — Гоша. Папа ни разу за два года тебе не позвонил. Ни разу. Ни на день рождения, ни на первое сентября. — Потому что ты запретила! Баба говорила! — Она врёт тебе. Прямо в лицо, каждый раз, когда даёт пирожок. — Она не врёт! Она добрая! А ты злая! Он развернулся и ушёл в свою комнату. Дверь закрылась аккуратно... А Вера присела на табуретку. В руке так и осталась мокрая губка, серая, пахнущая порошком. Она держала её, как держат последнюю надежду... Два года. Два года она собирала эту жизнь по кусочкам — ипотека на однушку, смены, кружок по четвергам, пельмени по средам. Дима ушёл красиво: «Я не могу больше, Верка, нас больше нет». Через месяц он женился. Через полтора у него родился ребёнок — о котором она узнала из сторис. Общих знакомых он вычистил под ноль. А бабушка осталась. Людмила Аркадьевна — единственный человек, который при всех считался «роднёй». И она из этих двух лет сделала проект. Проект по Гоше. Тихий, терпеливый, без единого крика. Так работает не злоба. Так работает воля. Три дня они жили как два незнакомца, снимающие одну квартиру. Гоша ел. Делал уроки. Отвечал «нормально» на всё. Вера считала часы до вторника — до бабушкиного дня. Она понимала: там, в квартире с кружевными салфетками, её сына сейчас аккуратно обрабатывают. В пятницу она решила прервать это ватное молчание по-человечески. Купила по дороге то, что раньше было их ритуалом: чизкейк, две коробки суши с креветками, лимонад той самой марки. Разложила палочки, как в лучшие времена, когда они с Гошей были командой из двух человек против всего. — Гош! Иди ужинать. Тишина. — Гоша? Комната пуста. Кровать разобрана: покрывало скручено в жгут, подушка на полу. Рюкзака нет. Куртки тоже. Она позвонила. Гудки. Сброс. Написала: «Где ты». Прочитал. И всё. Ей стало холодно — не от страха даже, от ясности. Она знала этот сценарий. Просто до последнего надеялась, что на её ребёнке он не сработает. На пятый звонок ответил. — Алло. — Гоша, где ты? — У папы. Буду теперь с ним жить. Я так решил.