— Зайчик, он просто устал. У них там малыш, ночные кормления...
— Зайчик, он просто устал. У них там малыш, ночные кормления... — А зачем тогда ты говорила, что он меня ждёт? Что каждый день про меня спрашивает? — Так он и спрашивает! — Баба. — Голос у Гоши дрогнул, но не сломался. — Ты обещала, что он меня заберет, если я приду. Что он скучает и ждет меня. Ты говорила, он не звонит, потому что мама запрещает. Я приехал. Он закрыл дверь. Куда ты меня послала? — Гоша, ты не понимаешь, ты ребёнок, тебе мать всё наизнанку вывернула... — Он на день рождения не позвонил. Не поздравил. Ни разу. Это мама не разрешала? Мама? — Он занят был! Он работает! Он содержит семью! — Какую семью, баба? — спросил Гоша тихо. — Новую, да? А я, получается, кто? Я ему никто. Людмила Аркадьевна выпрямилась. И в глазах её на секунду проступило то, что два года пряталось под кружевными салфетками и пирожками: раздражение. Не жалость. Раздражение на ребёнка, который взял и всё просчитал. — Тебя натравила она, — кивнула она на Веру. — Твоя мать. Она всё испортила. Теперь и тебя под себя подминает. — Хватит, — сказал Гоша. — Что? — Хватит. Я больше не приду. Ни к тебе, ни к папе. И ты не приходи... Они вышли. Людмила Аркадьевна осталась стоять в дверях — впервые без реплики, без броской, без обвинения. Вера не оборачивалась, но тишина за спиной держалась дольше, чем нужно, чтобы просто закрыть дверь. ...Дома Гоша съел суши — все роллы с креветками, свои и ещё половину ее. Сидел на диване в пледе, вымытый, с красными щеками. За окном все еще моросило.