Больше не бояться📌 Снег в ноябре — самый подлый. Он не ложится, он липнет. Мокрый, сер...
Больше не бояться📌 Снег в ноябре — самый подлый. Он не ложится, он липнет. Мокрый, серый, навязчивый. Как совесть... ...Аня стояла под подъездом и ждала Марка. Тот ушёл за цветами и вином, сказал — пять минут. Прошло четыре. Она знала, потому что смотрела на телефон каждые тридцать секунд. Странно. Двадцать лет, съёмная комната в другом городе, первые заказы на иллюстрации, которые она выбирает, а не выпрашивает. И вот она стоит у родного подъезда, и ладони у неё холодные, как будто ей опять восемь. — Просто ждёшь человека, — сказала она себе вслух. — Люди ждут людей. Это нормально. Двор не изменился. Та же детская горка с облезлой жёлтой трубой, тот же мусорный контейнер, который ни разу за её жизнь не стоял ровно. Из окон третьего этажа пахло жареным луком — как пахло всегда. Она ненавидела, что помнит всё это... ...Фамилия у неё — Капустина. Красивая, между прочим, породистая. Папина. Дед что-то такое рассказывал про прадеда-агронома, и Ане в шесть лет это казалось красивым. Потом они переехали, и в первый же сентябрь Витька Лыков — сидевший на последней парте и просидевший там, судя по всему, до окончания школы — выдал в полный голос: — Опа, капуста приехала! Щи варить будем? И всё. Фамилии ее больше не существовало. Была Капуста. До самого выпускного. ...Она ходила в художественную школу — три раза в неделю таскала через весь двор этюдник и папку с рисунками, прижимая к груди, как щит. Витёк иногда ждал её у мусорки. Именно поэтому она никогда не расслаблялась. — Капуста, капуста ты моя, дай посмотреть, чё ты там рисуешь. Дай! Я ж не трону, я тока посмотрю. — Не трону — это когда ты не подходишь. — О-о-о, а она еще и умная! — и он наступал на выбитую из ее рук папку, ногой. Медленно. Не сильно. Просто чтобы она понимала: он может. Однажды он притащил настоящий кочан. Прямо к школьному крыльцу, довольный, как слон. Размахнулся и с силой покатил его по ступенькам, кочан лопнул о последнюю, листья разлетелись, и вся школа ржала, а Аня стояла в лужах капустного сока и слёз и не могла понять, за что. За фамилию, Аня. За фамилию. Родители тогда пошли к директору. Лидия Петровна, женщина с голосом диспетчера и взглядом человека, который всё это уже видел и давно устал, вела себя образцово: сочувственно кивала маме, вздыхала, обещала провести беседу. А под конец выдала перл, который Аня вспомнила уже взрослой и поняла: там был даже не цинизм — картонка вместо души. — Ну он же ей, наверное, нравится. И она ему. Мальчики по-своему знаки внимания оказывают. Мама вышла от директора с лицом человека, которого вежливо выпроводили. Дома сказала: — Не реагируй, Анюта. Он самоутверждается за твой счёт, потому что сам пустой. Пустым людям нужен чужой страх, они из него себе личность клеят. Красиво сказано. Аня потом эти слова много раз прокручивала. Помогало примерно как заговор от дождя.