Она позвонила Павлу. Не чтобы просить вернуться — чтобы извиниться. Сказать, что понима...
Она позвонила Павлу. Не чтобы просить вернуться — чтобы извиниться. Сказать, что понимает, как виновата. Гудки шли ровно, потом — автоответчик: «Абонент недоступен». Через час она попробовала снова. Заблокирован. Вот так: тринадцать лет жизни закрываются одной функцией в настройках телефона. Матери она написала длинное сообщение. Сбивчивое, без самолюбия — просто: мне очень плохо, я ошиблась, я не справляюсь. Ответ пришёл через два часа: «Мы тебя предупреждали. Разбирайся сама. Отец пока не готов разговаривать». Вера сидела на кухне и смеялась. Тихо, надтреснуто, в пустую квартиру с высокими потолками, за которую больше не могла платить. Смех кончился — и она поняла, что смеяться было нечему. Просто тело нашло единственный звук, который не разрывал грудную клетку... ...Комнату на окраине она нашла через неделю. Двенадцать метров, общая кухня, вечная очередь в ванную. Хозяйка — грузная женщина лет шестидесяти — оглядела её с головы до ног и хмыкнула: — Молодая ещё. Проживёшь. — Спасибо, — сказала Вера. И впервые за месяц не соврала. Работа нашлась быстро — на цветочной базе в полуподвале. Сортировка, обрезка стеблей, подсчёт ящиков с розами, которые приехали из Эквадора и не подозревали, что их ждёт. Платили мало. Вера вставала в шесть, час ехала на автобусе и весь день стояла в холодном помещении, где пахло сыростью и срезанной зеленью. Вечером, в своей комнате на двенадцать метров, она смотрела на руки. Эти руки восемь лет подписывали договоры, собирали букеты, от которых невесты плакали, — а теперь они за копейки срезали шипы со стеблей чужой прибыли. Несколько месяцев безумия — и от всего, что она строила восемь лет, осталась комната с пятном на обоях и будильник на шесть утра. Виноватой в этом была она одна. Это Вера знала точно. Единственное, чего она пока не знала, — хватит ли ей этого знания, чтобы однажды встать.