..Питер встретил их дождём, который не прекращался девять дней. Квартира с лепниной и о...
..Питер встретил их дождём, который не прекращался девять дней. Квартира с лепниной и окнами во всю стену — пятьдесят пять тысяч в месяц. Даня обвёл комнату рукой: вот здесь твой угол с цветами, здесь стол, вот свет из этих окон — просто просыпайся и делай. Первые три недели так и было. Утром кофе, ночью разговоры до трёх, он фотографировал её на подоконнике — «не двигайся, не смей двигаться» — и она чувствовала себя любимой и желанной. Впервые за многие годы. По-настоящему. Потом все изменилось. Он стал пропадать из дома. Съёмки, монтаж, какие-то коллаборации. Возвращался после полуночи, ел молча, экран телефона — как опущенная штора. Когда Вера заводила разговор про мастерскую — «у меня база наработана, половина клиенток готова заказывать дистанционно», — он отвечал: «Потом. Не сейчас, Вер». Каждое «потом» падало в неё, как камень в колодец. Она вслушивалась — и не слышала всплеска. — Может, начнём с малого? — Она разложила на столе расчёты. — Снимем точку под мастерскую. Даже не салон. Бутик. — Ты давишь на меня. — Он поднялся из-за стола. — И вообще! Я не просил тебя ничего ломать. Это был твой выбор, Вера. Твой. Она открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Технически — прав. И сказал это четко, по букве. Холодно. И эта его правота звучала как приговор, вынесенный не ей, а той Вере, которая полгода назад была уверена в себе до тошноты. Ночами она проверяла его телефон. Знала, как это называется. Знала, как выглядит со стороны. Не помогало. Подписчицы с кукольными лицами, лайки, сторис из чужих студий, где пахло чужой молодостью. Она писала ему по двадцать сообщений в день — где он, с кем, когда вернётся — и ненавидела каждое из них, потому что узнавала в себе женщину, над которой сама когда-то смеялась. — Тебе к специалисту нужно, — сказал он однажды. — Серьёзно. Тебе не отношения нужны, а терапия. И снова был прав. Что бесило больше всего. Он всё чаще не ночевал дома. «Съёмка за городом». «Остался у друга». «Не жди». А Вера ждала — сидела в темноте, смотрела на дверь, и с каждым часом что-то внутри неё засыхало, превращалось в труху. Когда он всё-таки приходил — они молчали. Или орали. Середины не осталось. И в его глазах она видела то, чего боялась больше всего: усталость, раздражение, жалость. Он смотрел на неё как на проблему, которую не может решить... ...Сообщение пришло во вторник, ближе к вечеру. Она стояла у плиты, помешивала суп, который не собиралась есть. «Вер, прости. Я не могу больше это нести. Я не просил тебя разрушать свою жизнь. Не ищи меня». Ложка звякнула о кастрюлю. Она перечитала. Ещё раз. Ещё — как будто в тексте могло появиться другое слово, если читать достаточно долго. Пол был холодным. Она поняла это, только когда уже сидела на нём, прислонившись к тумбе. Холод давил на бёдра — и это было единственное ощущение, которое она могла переносить. Сутки прошли одним серым пятном. Она лежала, пила воду из-под крана, потому что до чайника было далеко, спала по часу и просыпалась с чувством, что внутри неё освободили комнату и повесили объявление «сдаётся». Потом — арифметика. Она всегда была сильна в цифрах, и теперь они сошлись без остатка. На карте оставалось на два месяца, если почти ничего не тратить. Аренда съедала всё. Даня не появлялся четвёртые сутки — его телефон звонил в пустоту.