А мне что останется📌 Сначала был запах. Сырость, ни на что не похожая — тёплая, влажна...
А мне что останется📌 Сначала был запах. Сырость, ни на что не похожая — тёплая, влажная, будто от дыхания. Тамара Сергеевна почувствовала её раньше, чем все увидела: открыла дверь в квартиру и поняла, что пол будто дышит. Вздувающийся ламинат. Обои, отлипающие пластами, медленно, как кожа после ожога. — Гена, — позвала она мужа. — Иди сюда... Муж подошел, посмотрел, долго молчал. Потом сказал только: — Хозяева сверху съезжают, значит. Это было в феврале. Утром позвонил Стёпа с третьего этажа — вечно куда-то спешащий и вечно извиняющийся. Труба, сказал, прорвалась. Ночью. Простите, извините. Страховая, наверное, что-нибудь компенсирует. Или в суд. Что-нибудь. Ну да. Или в суд... ...Тамаре Сергеевне шестьдесят девять. Геннадию Павловичу — семьдесят три. У него сердце, которое он называет «мотором с пробегом», и таблетки в старой жестянке из-под леденцов — так не теряются. Живут сорок восемь лет в одной квартире и до сих пор иногда, ночью, находят друг другу руку под одеялом. Не из страсти. Из привычки, которая стала крепче и ценнее страсти. У них есть дочь. Была дочь... ...Оля умерла восемнадцать лет назад. Быстро ушла, за полгода: сначала врачи говорили «есть шансы», потом говорили поменьше, потом уже не говорили ничего — только кивали в коридоре. Муж Оли, Юра, исчез между второй и третьей химией. Формально он существовал: алименты, открытка на день рождения ребёнка. Фактически — нет. После него осталась Маргоша. Марго было тогда девять. Сейчас двадцать семь. Красивая — неуловимо, непонятно: ни в мать, ни в отца, словно какие-то гены выиграли в лотерею. Работает в логистической компании, говорит «флоу» и «чекнуть», курит на балконе. Однажды пришла с татуировкой на лопатке — Тамара промолчала, Геннадий нет. Маргоша в детстве была другим человеком. Это важно понимать. Она рисовала бабушке открытки со знаком бесконечности: «у тебя же и так всё бесконечно, бабуль». Засыпала на даче в гамаке, и дед носил её в дом на руках, хотя поясница уже тогда жаловалась. Потом у Марго появился Сева. Сева — так его звали все, включая самого Севу, хотя в паспорте значился Всеволод, и это, честно говоря, подходило ему больше. Аккуратный, вежливый, с айфоном последней модели и полным отсутствием щедрости. Не скупости даже — скупость бывает патологической, бывает вынужденной. У Севы это был метод. Первый звонок был — пицца. Пригласили они стариков в гости. Те купили подарок: дорогой комплект белья вишнёвого цвета, Тамара выбирала его специально, для внучки все таки. Пришли, значит... На столе — пицца. Домашняя, из теста, раскатанного до состояния бумаги. Сыр натёрт так экономно, что скорее напоминал пыль. На каждом куске — один кружок колбасы. Один. Идеально по центру. Как будто Сева измерял линейкой. — Угощайтесь, — сказал Сева. Геннадий потянулся за куском и замер. Посчитал глазами: восемь кусков, четыре человека, два на брата. Это ещё по-божески, если бы не было видно, что Марго уже не тянулась — Сева заранее положил ей два куска на тарелку. — А попить что-нибудь есть? — осторожно спросила Тамара. — Чай есть, — сказал Сева. — Сахар в шкафу. Никакого сока. Никакой бутылки вина, хотя повод был: годовщина свадьбы. Старики сидели, пили кипяток с пакетиком «Принцессы Нури» и чувствовали себя людьми, которых принимают из жалости. Уходя, в лифте, Геннадий сказал жене: — Знаешь, что самое страшное? Он не жадный. Жадный хотя бы прячет. Он действует по инструкции в своей голове. А в обратную сторону всё работало прекрасно. У Тамары за столом Сева ел так, что Марго отводила глаза. Салаты, горячее, нарезка — всё исчезало с головокружительной скоростью. В конце вечера он толкал жену локтем в бок и шептал: «Попроси с собой, они же всё равно не доедят». Однажды Тамара услышала это сама. Стояла на кухне за дверью с чашками и слышала полушёпот: «Возьми сырок в холодильнике, я видел, там три куска». Она стояла с чашками и не понимала, чего в ней больше — стыда или страха. Дача. О даче надо сказать отдельно...