Они орали. Давно не орали — обычно она быстрее сдавалась, и это было её ошибкой, она по...
Они орали. Давно не орали — обычно она быстрее сдавалась, и это было её ошибкой, она понимала это даже тогда, когда сдавалась. Слова летели, дешёвые и тяжёлые, — какие, она уже не помнила. В конце он ударил кулаком по столу — посуда подпрыгнула, ложка упала и зазвенела по кафелю невыносимо долго — и ушёл. К матери. «Пока не научишься себя вести». Вера вытерла стол. Помыла две тарелки. Две. А потом сидела в тёмной спальне и листала телефон. Вот она — лет двенадцать назад, на даче, загорелая, смеётся в объектив, рядом Мишка, семи лет, впивается в арбуз. Вот — пять лет назад. Ещё держится. А дальше фотографии редеют: она в кадре будто сдувается, хотя на деле — раздувается. Никакой загадки. Недолеченные болячки, на которые не было ни времени, ни денег. Кредит за его машину съедал всё, до последней тысячи. Анализы — потом. Лекарства — потом. «Потом» — это слово тоже имело вес. Килограмма три. Два дня тишины. Витя не звонил, не писал — и это были два лучших дня за год. Вера перемыла окна. Перебрала шкаф. Дочитала книгу, начатую в марте. Смотрела сериал днём, средь бела дня, как будто делала что-то запретное, — и никого это не возмущало. В квартире было так тихо, что слышно, как тикают часы на кухне. Она забыла, что они тикают. В пятницу он вернулся. Сел в кресло — даже не переобувшись, как будто пришёл не домой, а на переговоры. — Мы с пацанами в баре сидели. С их жёнами. Все такие… ухоженные. Красивые. — Он отложил журнал, раскрытый на коленях. — И я подумал: если бы ты туда пришла — я бы со стыда сгорел. Вера стояла в дверях кухни. Во рту пересохло. Она ждала продолжения — как ждут приговора, уже зная номер статьи. — Поэтому я всё обдумал. — Он подался вперёд. — Даю тебе полгода. Худеешь — живём дальше. Не выйдет — разводимся. Всё, тема закрыта. Полгода. Как испытательный срок. — Что?.. Витя. Мы женаты двадцать лет. Мишка на каникулы приезжает, он же… — Вот именно, двадцать! — Он наклонился ещё ближе, и Вера непроизвольно отступила на полшага. Рефлекс. Тело помнило то, чего голова не знала. — И я всё это время терплю рядом с собой… — он повёл рукой, подбирая слово, и Вера уже знала, что сейчас будет. Оно всегда было одно и то же. — Не знаю даже, как тебя назвать. Мне стыдно с тобой по улице идти. Стыдно перед друзьями. На тебя смотреть — противно. Сын меня поймёт. Он мужик. Каждое слово падало по одному, как капли из крана — ночью, когда он не закрыт до конца. По отдельности терпимо. Вместе — не остановить. — Либо худеешь, либо я найду себе нормальную женщину. Которая красивая. Которая в платье может выйти из дома, а не в балахоне… — Он махнул рукой в её сторону. Ладонью. Как отмахиваются от мухи. Потом встал и пошёл на кухню. — А поужинать есть что? У Веры не дрогнуло ни одной мышцы на лице. Внутри — всё. Сухость во рту, звон в ушах, руки — ледяные. Но лицо держала. Двадцать лет тренировки. Она молча взяла сумку. Так же молча собрала самое необходимое — почему-то зубную щётку и зарядку, как будто уезжала на два дня, хотя понимала, что уезжает навсегда. У двери обернулась. Витя сидел в кресле спиной к ней и смотрел в телефон. Не обернулся. Не спросил, куда она. Даже не крякнул. Дверь закрылась с мягким щелчком — и этот щелчок был громче всего, что она слышала за последние двадцать лет.