Не знаю даже, как тебя назвать 📖 Дверь открылась раньше, чем Вера успела достать ключи...
Не знаю даже, как тебя назвать 📖 Дверь открылась раньше, чем Вера успела достать ключи. Витя всегда так делал — не «привет», а сразу ревизия. Выход, вход, всё под учёт. — Это ещё что? — кивнул он на пакеты. Тон лёгкий, почти весёлый. Самый страшный его тон. — Опять шмотки? Может, лучше в спортзал сходим, а? Бюджету польза, и меньше твоих свисающих складок, как у шарпея. Смеялся. Над собственной шуткой. Держал дверь, ждал, чтобы она прошла, и продолжал смотреть — так, как смотрят на ценник. Пальцы разжались, ручки пакетов натянулись и впились в кожу. По спине ползёт холод — не от улицы. Молчи. Просто молчи. Любое слово — и вечером лекция. Полчаса, сорок минут. С разбором ее «характера». — Что молчишь? — Витя разувался, не глядя на неё. — Вот у Макса жена — кости да кожа. Троих родила, а выглядит как с обложки. А ты? Одного родила и сдалась. Противно смотреть, честно. — Витя, я же говорила. Гормоны. Врач сказал, от таблеток вес идёт… — Да ладно тебе. — Он прошёл мимо, плечом задев её. Специально или нет — она двадцать лет не могла различить, и от этой невозможности было хуже, чем от любого умысла. — Все эти «гормоны» — отговорки. Просто есть меньше надо. Обжорство — грех, вообще-то. В ванной она включила воду, чтобы был шум, и стояла, глядя на своё отражение над раковиной. Расплывшееся лицо. Красные глаза. Плечи — как у человека, который годами ждёт удара, а удар не приходит, и от этого ожидания ломается спина. Она тихо плакала. Давно научилась — беззвучно, ловя слёзы ладонью, дыша через рот. Прятать слёзы у неё получалось лучше, чем что-либо ещё. Вот бы на работе такой навык ценили. Кухня. Кафель холодный под босыми ногами — хорошо, хоть что-то в этом доме честное. Лук, морковь, говядина в сотейнике. Руки делали своё, голова стояла в стороне и смотрела, как чужая. Так было проще. Нож стучал по доске — и этот стук вытеснял мысли. — Витя! Обедать. Он вышел, окинул взглядом стол. Две тарелки. Усмехнулся — уголком рта, буднично, без злобы, и именно это было хуже всего. Злобу можно ненавидеть. Это приходилось терпеть. — Ты бы могла и пропустить. Тебе только на пользу. И вот тут что-то щёлкнуло. Не в голове — в грудной клетке, как выключатель, за который она случайно задела. — На себя посмотри сначала, — сказала Вера и услышала собственный голос так, будто он принадлежал кому-то другому. — У тебя тоже живот. Ты не рожал, таблеток не пьёшь, здоровья — вагон. Чего ты себя в руки не возьмёшь? Тишина. Даже холодильник замолчал. Лицо Вити потемнело. Не сразу — а постепенно, как наливается синяк. Она смотрела на этот процесс и думала: сейчас. Сейчас начнётся. Сердце стучало где-то в горле, ладони были мокрыми, но она не отвела глаз. Впервые за годы — не отвела. — Стрелки переводить вздумала? — тихо. Тихий он был хуже громкого. — Посмотри на себя. Каждый месяц — новая одежда. Потому что старая не налезает. И ещё дерзишь мне? — У меня болезнь есть, Витя. Настоящая. А у тебя — что? — Не смей так со мной разговаривать! — Он встал так резко, что стул скрипнул и поехал по кафелю. — Я тебя двадцать лет терплю! Двадцать! А ты мне хамишь!