Рассказы | Двойное дно

На чужой стороне В 1951 году, поздней осенью, Марья ушла за границу. Граница та проходила по ту сторону дальней деревни — старая граница, ещё с довоенных времён. Там, на кордоне, документы проверяли, спрашивали: что везёшь, что в повозке. Сильно боялись, не везёт ли кто водки. А Марья вышла замуж в семнадцати верстах от той границы, в чужом селении, за тамошнего парня, за своего, но чужого. Для местных все, кто за границей, были чужаки, хоть и говорили почти так же, и пели похоже, и верили, казалось, в то же самое. Анна была младше её на два с половиной года. Ей тогда шёл семнадцатый, а Марье уже сравнялось девятнадцать с половиной. И когда Марья объявила, что выходит за Ивана, вся родня поднялась, будто пожар случился. Матушка плакала в голос, тётка Аксинья причитала: «Зачем выходишь за г…

Греби, Майя, греби! В 1864 году, в самом начале мая, когда озёра только-только очистились ото льда и по утрам ещё серебрился иней на прошлогодней траве, в небольшом карельском селении, приткнувшемся между двух водоёмов, родилась девочка. Назвали её Майя. Мать, измученная и обессиленная, лежала на полатях и смотрела на новорождённую без радости — в семье уже было десять ртов, а тут одиннадцатый. Две коровы, огород, рыбная ловля на Ладоге, да тяжёлый крестьянский труд — вот и всё, чем располагала семья. Майя была девятой дочерью, были еще два парня. После неё родился ещё один сын, но прожил всего три года. Она не помнила, как умирали старшие сёстры. Просто однажды их не стало — сначала одна, потом другая, потом третья. В доме не голосили, не причитали, не устраивали пышных похорон. На кладби…

Четыре пары обуви за жизнь В 1936 году в глухой северной деревне, затерянной среди болот и вековых ельников, у Анны умерла мать. Девочке было девять лет, но детство её закончилось в тот самый час, когда крышка гроба закрылась над иссохшим материнским лицом. Остались они с отцом-инвалидом да старшей сестрой — три души в покосившейся избе, где ветер гулял по углам и где никогда не пахло хлебом. Отец Анны, Егор, был человеком, которого война и работа перемололи, как жернова перемалывают зерно. Одна рука у него почти не слушалась после того, как попала в молотилку, спина была согнута так, что казалось, будто он вечно ищет что-то потерянное на земле. Говорил он мало, больше молчал, глядя куда-то вдаль — то ли в прошлое, то ли в бесконечную свою усталость. Но в тот год, когда жена слегла и уже н…

Деревня под снос В 1976 году деревня, где родилось и умерло не одно поколение, доживала последние недели. Недалеко от неё уже поднимались многоэтажки, грохотал завод, и по всем бумагам выходило, что старому кладбищу на пригорке места в новой жизни нет. А Тарас Бульба, которого вся округа знала по страшному прозвищу, в те дни впервые за долгие годы не пил. Не на что было, да и сил не оставалось. Сгорела его изба, сгорела вместе с музейной описью, и остался он жить в бане у соседки Зины — с пустой головой, обгоревшими волосами и тишиной, от которой хотелось выть. Это страшное прозвище прилипло к нему намертво, как смола к рубахе. Всё началось с его характера — буйного, неуёмного, с вспышками ярости, которые он сам потом не мог объяснить. Пил он тогда уже крепко, но ещё держался на ногах, раб…

Не пара, говоришь? В 1923 году, в начале лета, во двор к Егору Фомичу пришла его дочь Ксения — не одна. Рядом с ней, чуть позади, у калитки, стоял парень. Молодой, загорелый до черноты, с обветренными руками и упрямой складкой между бровей. Митяй. С того конца деревни, где избы пониже и крыши похуже. Егор Фомич сидел на завалинке, плёл верёвку из льна, и когда увидел дочь с женихом, руки у него сами разжались. Верёвка упала в пыль. Он поднялся, вытер ладони о штаны и широко улыбнулся — так, как умел только он, всей душой, без притворства. — Батюшки мои! — сказал он. — Ксения, никак ты не одна? — Батя, — Ксения шагнула вперёд, — это Митяй. Мы давно уж... Мы пожениться хотим. Егор Фомич хлопнул себя по коленям, засмеялся, обнял дочь, потом шагнул к Мите, пожал руку — крепко, по-мужски, долго…

Деревенская афера В 1992 году посёлок жил тревожно, оглядываясь по сторонам с каким-то затаённым испугом, будто старые настенные ходики с кукушкой внезапно сбились с привычного ритма. Совхоз переименовали в акционерное общество, вывесили у конторы новую фанерную доску, но от той доски у людей в погребах картошки не прибавилось. Заплатку на сапоги поставить было нечем, зарплату задерживали уже третий месяц подряд, выдавая вместо денег то сизой мукой, то залежалой крупой из райпо. По утрам над мелководной речкой курился густой, холодный туман, пахло горьким дымом сырой берёзы и палой ольховой листвой. У магазина споранно собирались женщины — перемывать косточки руководству да гадать, на какие шиши покупать детям тетради к зиме. На самом краю центральной усадьбы, где прежде шумел заросший кра…