Деревня под снос
Деревня под снос В 1976 году деревня, где родилось и умерло не одно поколение, доживала последние недели. Недалеко от неё уже поднимались многоэтажки, грохотал завод, и по всем бумагам выходило, что старому кладбищу на пригорке места в новой жизни нет. А Тарас Бульба, которого вся округа знала по страшному прозвищу, в те дни впервые за долгие годы не пил. Не на что было, да и сил не оставалось. Сгорела его изба, сгорела вместе с музейной описью, и остался он жить в бане у соседки Зины — с пустой головой, обгоревшими волосами и тишиной, от которой хотелось выть. Это страшное прозвище прилипло к нему намертво, как смола к рубахе. Всё началось с его характера — буйного, неуёмного, с вспышками ярости, которые он сам потом не мог объяснить. Пил он тогда уже крепко, но ещё держался на ногах, работал в колхозе, и был у него сын — мальчишка лет десяти, тихий, светлоголовый, весь в мать. Жена Тараса, женщина терпеливая и молчаливая, давно уже ходила с синяками, но терпела — куда денешься с ребёнком на руках. А сын всё чаще прятался у соседей, у бабки Проши, лишь бы не слышать, как отец буянит. И вот в один из таких вечеров, когда Тарас вернулся пьяный и замахнулся на жену, мальчик встал между ними. Тарас не сдержал руку. Один удар. Всего один. Мальчик упал и больше не поднялся. Суд был скорым — тогда за такое не миловали. Дали ему срок, и по этапу он ушёл, а деревня долго ещё шепталась. И кто-то прилепил ему кличку Тарас Бульба. Так и пошло. Вернулся он через годы — седой, с потухшими глазами, никому не нужный. Жена к тому времени умерла, сына не вернуть, и осталась ему одна изба — та самая, что досталась от бабки. Изба эта была не простая. Тарас и сам толком не знал её истории, пока в деревню не приехала комиссия — перед сносом ходили по домам, описывали имущество, оценивали, кому что положено при переселении. Изба Тараса стояла вросшая в землю по самые окна, с почерневшими от времени брёвнами, с резными наличниками, которые ещё держались, несмотря на годы. Крыша просела, но держалась на удивление крепко — бабка Тараса, а до неё её мать, а до той ещё чья-то прабабка, похоже, строили на совесть. И вот когда комиссия зашла внутрь, один из приезжих — немолодой уже мужчина в очках, из краеведческого музея, — остановился на пороге и замер. Он ходил по горнице, ощупывал брёвна, заглядывал в подпол, смотрел на печь, на полати, на то, как сложены углы, как держится матица — центральная балка, на которой покоился потолок. Потом вышел на улицу, обошёл избу кругом, посмотрел на пристройки, на сени, на поветь, и вернулся к своим с таким лицом, будто нашёл клад...