Очередь в могилу
Очередь в могилу В 1978 году бывший председатель Алексей Евгеньевич помер так же нелепо и размашисто, как и жил. Был конец октября, время стылое, слякотное, когда уборочная уже отшумела, зерно засыпали в закрома, а техника встала на прикол до весны. Алексей Евгеньевич с самого утра заложил за воротник, да так крепко, что к обеду велел оседлать мерина Орлика. Весь день он скакал по раскисшим улицам, орал дурным голосом залихватские песни, размахивал шапкой, пугая гусей и заставляя баб креститься вслед. Гулял председатель. А наутро Орлик пришёл к правлению один. Стоял у коновязи, понуро опустив морду, от боков шёл густой пар, а стремена сиротливо болтались. В деревне даже ухом не повели. Решили, что Евгеньич где-то в стогу уснул или к какой зазнобе на хутор завалился, проспится — сам придёт. Нашли его только на следующие сутки. Пастух Михеич гнал стадо через дальний луг и споткнулся о сапог. Алексей Евгеньевич лежал в пожухлой траве, раскинув руки, лицом в седое утреннее небо. Мотор не выдержал. Врач из района потом сухо бросил: «Износ организма, сердце остановилось, допился ваш начальник». Похоронили его шумно, с оркестром, выпили на поминках столько, что хватило бы небольшому озеру из берегов выйти, и стали ждать нового начальника. Назначение Маргариты Романовны восприняли как чью-то злую шутку. Когда к крыльцу правления подкатил райкомовский «УАЗ», и из него вышла высокая, статная женщина в строгом шерстяном пальто и туго завязанном платке, мужики, курившие на завалинке, аж поперхнулись дымом. Ей было сорок, ни одной лишней морщинки, спина прямая, как струна, а в тёмных волосах, стянутых в строгий узел, блестела ранняя седая прядь. Взгляд у неё был тяжёлый, цепкий, словно она насквозь видела каждую спрятанную за пазухой чекушку. До этого Маргарита заведовала отделом сельского хозяйства в райисполкоме, бумаг перебрала горы, а вот живой землёй руководить её бросили впервые. Первый рабочий день обернулся для неё настоящим наваждением. Колхоз считался передовым, миллионером, план сдавали исправно, дома у всех справные, крытые шифером, на центральной улице асфальт лежал, а не грязь. Но стоило Маргарите перешагнуть порог машинно-тракторной мастерской, как ей в нос ударил густой, настоявшийся запах дешёвого вина, перегара и лука. Трактористы возились с двигателями, матерились, работали споро, но глаза у всех были стеклянные, мутные. Они пили. Пили открыто, привычно, пуская кружку по кругу прямо мазутными руками. Маргарита попыталась навести порядок так, как привыкла в городе. Собрала бригадиров, стучала карандашом по столу, выписывала штрафы, грозила лишить премий и срезать трудодни. Мужики стояли перед ней, мяли в руках засаленные кепки, виновато кивали, а в глазах пряталась добродушная насмешка. «Чай, не баре, Романовна, — гудел передовик производства, комбайнер дядя Паша, дыша на неё сивушным духом. — Мы ж норму даём? Даём. Техника на ходу? На ходу. А что горло промочили — так осень, сырость, простыть недолго. Ты нас не ругай, мы ж свои, деревенские». Они не злились на неё, они её просто не воспринимали всерьёз. Колхоз катился по наезженной колее, и эта колея была щедро залита водкой.