Сенокос. Часть 2/2
Сенокос. Часть 2/2 Август в тот год ломился в двери жарой и сухими грозами. После случая с шершнями жизнь на делянке вроде бы вернулась в прежнее русло — так вода в затоне смыкается над нырнувшим человеком, и уже через минуту гладь снова ровная, будто ничего и не было. Но внутри семьи что-то надломилось, и этот надлом чувствовал каждый, хотя вслух о нём не говорили. Никита вернулся из больницы через десять дней. Бинты с лица сняли, но шрамы остались — четыре белёсых рубца на правой щеке и один, самый глубокий, у внешнего уголка глаза. Веко слегка оттягивало книзу, и врач сказал Анне, что со временем это может стать менее заметным, а может и нет — как повезёт. Никита, увидев себя в осколке зеркала, что висело в сенях, долго стоял молча, а потом сказал: — Ну и ладно. Черепахи и не такие бывают. Анна тогда заплакала — впервые за всё время, прошедшее с того страшного дня. Она плакала тихо, отвернувшись к печке, чтобы сын не видел. А Никита видел. Но ничего не сказал — только подошёл и молча прижался лбом к её спине между лопаток, туда, где у женщин завязывается платок. Так они и стояли — мать и сын, соединённые не кровью даже, а чем-то более прочным. Работа на покосе тем временем шла своим чередом. Сено подсыхало, его сгребали в копны — те самые, похожие на маленькие соломенные домики, что будут стоять на поляне до самого вывоза. Мужики косили остатки делянки, бабы и ребятня ворошили...