Митрофан и Маруся. Часть 2/2
Митрофан и Маруся. Часть 2/2 К весне Митрофан оправился. Пальцы на правой руке, которые после бурана не разгибались, остались скрюченными — мизинец да безымянный, — но это работе не мешало. Он даже шутил потом, что рука у него теперь особенная, заговорённая: сама смерть в степи её пометила, да не взяла. Но это потом, позже. А пока — едва просохли дороги, едва сошла талая вода и земля задышала первым теплом, запряг Митрофан Воронка и поехал на хутор Ковыльный. За пазухой у него, завёрнутая в чистую тряпицу, лежала деревянная птичка — та самая, с треснувшим крылом. В тот день он вернулся домой уже затемно, но на сердце у него было светло. Маруся, увидев его тогда, в первый раз после бурана, сперва ахнула, схватилась за щёку, а потом улыбнулась — и Митрофан понял, что пропал окончательно. Птичку она взяла в ладони, провела пальцем по трещине на крыле и спросила тихо: «Это ты сам вырезал?» Он кивнул. И больше ничего не потребовалось — ни долгих объяснений, ни слов. Девушка всё поняла. Два года после этого пролетели как один счастливый день, хоть и были они нелёгкими. Жизнь в деревне входила в новую колею. Единоличников почти не осталось — всех подвели под колхоз. Митрофан пошёл работать в полеводческую бригаду, Маруся — на ферму, дояркой. Виделись они редко, урывками, потому что работа в колхозе от зари до зари. Но каждое воскресенье Митрофан являлся на хутор — пешком, если Воронок был занят, или на телеге, если давали лошадь. Приносил гостинцы: то горсть леденцов, то платок ситцевый, то просто букет полевых ромашек. Евдокия, тогда ещё просто угрюмая вдова, жившая по соседству с Марусиной роднёй, смотрела на эти приходы из-под опущенных бровей и поджимала губы. Митрофан не придавал этому значения — мало ли у кого какая печаль...