Ася, я тебя всё равно дождусь!
Ася, я тебя всё равно дождусь! — Ася, ну куда ж ты ломишься, господи? Дай хоть самовар поставить, с дороги-то! — Парамоновна всплеснула руками, и мокрое полотенце, которым она только что утирала раскрасневшееся лицо, шлёпнулось на половик. — С чемоданищем этим, ровно купчиха с ярмарки! Да погоди ты, комод завалишь! Ася, звонко рассмеявшись, всё же водрузила чемодан на лавку и, раскинув руки, бросилась обнимать мать. От неё пахло паровозным дымом, дешёвым городским мылом и чем-то неуловимо новым, чуждым этим стенам — может, типографской краской от книг, может, духами, что продавались в аптекарском магазине уездного города. Два года она не была дома. Два года зубрила стенографию, машинопись, основы счетоводства — всё, что должно было превратить деревенскую девчонку в образованную барышню, способную вести дела отцовского крепкого хозяйства. Отец, Фёдор Игнатьич Дерюгин, не без гордости говаривал соседям: «Моей Аське в девках не засидеться, она у меня с образованием. Приданое дам — всё село ахнет». И ведь не врал: дом Дерюгиных в Ярках был справный, двухэтажный, под железной крышей, с резными наличниками, что сам Фёдор Игнатьич заказывал у богородских умельцев. Крепкие амбары ломились от зерна, в хлеву стояло четыре дойные коровы, а в конюшне — орловский рысак Буян, которого объезжал лично старший сын Григорий...