Червонный король
Червонный король 1985 год. Любовь стояла у окна архива и смотрела, как дворник дядя Фёдор скребёт асфальт лопатой, с тем особым упорством, с каким в провинциальных городах делают любую работу, когда торопиться всё равно некуда. — Любка, чай будешь? — крикнула из-за стеллажей Валентина, женщина громкая, как радиоприёмник на кухне, и добрая, как бабушкин пирог с капустой. — Не хочу, Валюш, — отозвалась Любовь, не оборачиваясь. Чай был не нужен. Ничего не было нужно. Дни текли серой вереницей: утром — архив, где папки пахли пылью и мышами, днём — очередь в гастрономе за дефицитной колбасой, вечером — пустая квартира, где только радиоточка бормотала что-то про перестройку да чайник свистел на кухне. Ей было сорок три, и она давно уже не верила ни в какие разговоры про «жизнь после сорока». Всё это казалось ей утешительной сказкой для тех, кому больше нечего ждать. Она и не ждала. Она просто жила — как трава растёт: ни радости, ни горя, ни смысла. Дома, впрочем, скучать не давали. Квартира у них была маленькая, двухкомнатная, но живая — как улей. Мать, Тамара Петровна, женщина суровая с виду, но с сердцем мягким, как воск, командовала всем парадом. Вдова партийного работника, она держала в доме порядок, который и не снился иным председателям. Но была у неё одна слабость, за которую соседки её и любили, и посмеивались: гадания. Все столы в доме были застелены сукном — тёмно-зелёным, с бахромой, — и день Тамары Петровны начинался с чая и расклада пасьянса на старой колоде карт, которую она хранила в шкатулке с перламутровой крышкой. Карты эти помнили ещё молодость Тамары Петровны, её замужество, войну, эвакуацию и возвращение. Они были потёртые, с загнутыми уголками, но мать верила в них, как в партийный билет покойного мужа. — Карта не врёт, — говорила она всегда, когда что-то выпадало. — Это тебе не гадалка на вокзале. Это судьба.