Привокзальный ларёк
Привокзальный ларёк В 2000 году зима выдалась такой, что даже вороны не каркали — сидели, нахохлившись, на проводах и молчали, будто боялись замёрзнуть на лету. Алёнка проснулась затемно, как всегда, от холода. В вагоне, где она жила уже второй год, иней лежал на стенах узором, похожим на замысловатые письмена. Она с вечера набила снегом старую кастрюлю, чтобы утром была вода, — теперь вода замёрзла, и ей пришлось дышать на лёд, отогревая ладони. Пальцы у неё были красные, потрескавшиеся, но она уже привыкла. Привыкла ко всему: к холоду, к голоду, к тишине заброшенного депо, где на запасных путях ржавели списанные вагоны, а по ночам выли собаки, будто оплакивали кого-то. Она выбралась из вагона, спрыгнула на заметённую снегом землю. Мороз ударил в лицо, обжёг ноздри. Вокруг — ни души. Только рельсы, уходящие в белую муть, да чёрные скелеты вагонов, покрытые снегом. Алёнка знала здесь каждую щель, каждую доску. Два года назад, когда бабушка умерла и её хотели забрать в детский дом, она убежала. Пятнадцать лет — не так уж и мало, чтобы понять: никто её не ждёт. Никому она не нужна. И она решила: лучше уж жить в вагоне, чем среди чужих людей, которые будут смотреть на неё с жалостью или с раздражением. Она научилась выживать. Мыла машины на площади у вокзала, помогала торговкам разгружать ящики, иногда ей давали еду за то, что она подметала у ларьков. Деньги она прятала в жестяную банку, закопанную под вагоном. Там было немного — рублей двести, но она знала: придёт время, и они понадобятся. Бездомные, которые обитали на вокзале, пытались её «пристроить» — заставляли попрошайничать, отбирали деньги. Но Алёнка дала отпор. Однажды она так двинула одному из них камнем по голове, что больше её не трогали. С тех пор её знали: эта девочка — не простая. Не подходи. В то утро она пошла на вокзал — надо было найти еду. По дороге думала о бабушке. Та умерла в своей деревенской избе, где пахло сушёными травами и печным дымом. Алёнка тогда держала её за руку — сухую, тёплую, всю в узлах вен. Бабушка что-то шептала, но Алёнка не разобрала. А потом рука стала холодной. Приехали какие-то люди из района, говорили о детском доме, о том, что «ребёнка нужно определить». Алёнка дождалась ночи, собрала в узелок фотографию родителей, краюху хлеба и ушла. Куда? В город. Где город? Там, где поезда. Она помнила, как отец когда-то сажал её на плечи и говорил: «Видишь, Алёнка, поезда уходят далеко-далеко. Но всегда возвращаются». Она тогда смеялась. Ей было пять лет. Это был последний год, когда она смеялась. Вокзал встретил её обычным гулом — объявления, гудки, запах дыма и мокрой одежды. Она прошла мимо ларьков, где торговали пирожками и сигаретами, мимо скамеек, где спали такие же, как она. На площади было людно. Алёнка встала у входа в подземный переход — там всегда подавали. Она не просила. Просто стояла. Иногда прохожие бросали мелочь. Она кивала. Так было проще. К полудню она собрала рублей двадцать и уже собиралась уходить, как вдруг увидела его...