Дядя Паша
Дядя Паша «— Ишь ты, снова поплёлся со своей лопатой, окаянный, будто у леса без него корней мало!» — громко, на всю улицу, отпустила Клавдия Семёновна, поправляя на дородных плечах цветной шерстяной платок и выбивая из небольшого коврика пыль прямо о штакетины изгородки. Сельские бабы, высыпавшие на завалинки после утренней дойки, согласно закивали, переглядываясь с привычной смешинкой. По пыльной деревенской улице, слегка принизившись к земле, шёл дед Паша — Павел Егорович. На плече его покоилась старая, до зеркального блеска натёртая о суглинки лопата, а в другой руке он бережно нёс сбитый из плотных дранок ящик, где копошились зелёными иглами совсем ещё крошечные, с детскую ладонь, саженцы сосен да молодых лиственниц. В 1960 году деревне хватало своих забот. Колхоз гудел с самого рассвета: на полях звякали тракторные плуги, агроном мотался на облупленном газике из края в край, а бабы спешили доделать огороды да приготовить сытный обед мужикам. И среди этого правильного, трудового шума дед Паша казался чужеродным гвоздем, который ни в какую доску не забивался. Всю жизнь, сколько его помнили последние пятнадцать лет, он ходил в дальние вырубки. Говорили, ищет плешины, оставленные по осени лесозаготовителями да браконьерскими топорами, и засаживает их свежими тонконогими деревцами. Шёл он молча, не поднимая глаз на сидевших у калиток соседок. Лицо его, изрытое глубокими сухими морщинами, напоминало корабельную сосну, потемневшую от долгих дождей, а смолистый брезентовый плащ прочно впитал в себя запах воска, прелой хвои и дыма. «И чего ковыряет? — думала Клавдия, глядя ему вслед и сурово поджимая губы. — Дома крыша на курятнике подпёрта жердью, калитка на одной петле держится, а он чужую тайгу латает. Бобыль — он и есть бобыль, умом тронулся на старости лет». Никто из местных уже и не помнил, каков был Павел Егорович в прежние годы. В селе его считали юродивым, тихоньким чудаком, от которого ни вреда, ни пользы. Жил он в деревне с рождения, где лесная глушь вплотную подступала к огородам. Ни козы в его дворе не блеяли, ни собаки не лаяли. По вечерам в его единственном окне рано гас огонёк коптилки, и только дымок из печи шептал прохожим, что дед ещё дышит на этом свете.