Персональное дерево
Персональное дерево Ухал оркестр, будоража кровь. Трубы выли что-то одновременно торжественное и паническое, как будто провожали на пенсию сразу и героя труда, и человека, который случайно занял у всех деньги. Барабанщик, мужчина в годах и с одышкой, колотил по своим инструментам с той мрачной решимостью, с какой люди обычно забивают последний гвоздь в крышку гроба собственных иллюзий. Скрипачка, молодая особа с лицом человека, впервые попавшего на корпоратив и уже пожалевшего об этом, пилила что-то нежное, но безнадёжно проигрывающее в громкости всему остальному. А посреди этого звукового бедствия, на специально сколоченном помосте, покрытом зелёной тканью, стоял он — Иван Кузьмич Пеструхин, сорока семи лет, инженер по технике безопасности, человек, который всю жизнь учил других не совать пальцы в розетку и не стоять под стрелой. И вот теперь этот человек держал в руках лопату. Она была позолочена. Не сплошь, конечно, а так — местами, экономно, как красят яйца на Пасху люди, у которых мало краски, но много энтузиазма. — Дорогие товарищи! — заорал в микрофон представитель застройщика, молодой человек в костюме, сидевшем на нём так, будто он вырос из него года три назад и с тех пор только сутулился. — Сегодня исторический день! Мы закладываем первый камень… то есть, простите, первое дерево в основание нашего нового жилого комплекса «Берёзовая роща»! И доверяем эту честь не кому-нибудь, а тому, кто двадцать лет обеспечивал безопасность на наших объектах! Иван Кузьмич посмотрел на толпу. Толпа состояла из трёх категорий людей. Первая — сотрудники застройщика, которые пришли, потому что им сказали, что это обязательно, и улыбались они так, как улыбаются люди, которых обязали улыбаться. Вторая — местные жители, пришедшие главным образом ради бесплатных пирожков, выставленных на отдельном столике. Третья — журналистка из районной газеты, которая уже сфотографировала пирожки и теперь искала, кого бы спросить о чём-нибудь высоком. — Иван Кузьмич! — крикнул представитель. — Прошу! Оркестр сделал особенно громкий пассаж, из которого можно было понять, что он, оркестр, тоже когда-то мечтал о большем. Иван Кузьмич поднял позолоченную лопату и ударил по земле. Земля, надо сказать, была специально подготовлена. Её разрыхлили, полили, из неё выбрали камни и веточки: всё для того, чтобы удар получился мягким, красивым и фотогеничным. Лопата вошла в грунт легко, как нож в масло. Это было единственное во всей церемонии, что вошло легко. — Я, — начал Иван Кузьмич в микрофон, и микрофон немедленно засвистел так, что все вздрогнули, а скрипачка уронила смычок, — хочу сказать, что… что дерево — это святое. Дерево — это жизнь. Дерево — это… Он запнулся. Он не знал, что такое дерево. Он знал, что такое инструкция по технике безопасности, что такое акт выполненных работ и что такое «подпись заказчика на третьей странице в трёх местах». Про дерево он не знал ничего, кроме того, что оно растёт вверх и что если под ним стоять во время грозы, то можно познакомиться с электричеством лично. — …это воздух, — закончил он неуверенно. Толпа зааплодировала. Журналистка записала: «Воздух — это дерево. Иван Кузьмич». Дерево принесли. Это была берёза, молодая, тонкая, с корнями, обмотанными мешковиной, и с кроной, которую, судя по всему, вчера вечером побрили, чтобы она выглядела по-праздничному и не очень-то и жила. Два рабочих в оранжевых жилетах опустили её в яму и придерживали стоймя с выражением людей, которые делали так уже раз двести и знали, что к обеду эта берёза будет стоять криво, а к следующей пятнице — засохнет. — Персональное дерево Ивана Кузьмича Пеструхина! — провозгласил представитель, и оркестр снова ухнул, будоража кровь и, кажется, подземные воды. Иван Кузьмич засыпал корни землёй. Каждый бросок лопаты он делал с той же тщательностью, с какой когда-то подписывал акты о несчастных случаях. Он даже приминал землю ногой — аккуратно, крест-накрест, как учили в армии. Потом ему дали ведро воды. Вода была тёплая, из-под крана, и Иван Кузьмич подумал: