«Вот, значит, как это делается. Вот, значит, я стал частью природы. Наконец-то».
«Вот, значит, как это делается. Вот, значит, я стал частью природы. Наконец-то». Он вылил воду. Берёза стояла. Она стояла так, как стоит человек, которого разбудили в шесть утра и заставили читать стихи перед коллективом: вроде и на месте, и вроде вот-вот завалится набок от стыда за всё происходящее. — Речь! — крикнул кто-то из второй категории, уже держа в каждой руке по пирожку. — Давай речь! Иван Кузьмич откашлялся. Он смотрел на берёзу. Берёза смотрела куда-то в сторону, в пустоту, как смотрят люди в переполненном автобусе. И Иван Кузьмич вдруг почувствовал, что ему жаль её. Не себя, не застройщика, не скрипачку с уроненным смычком, а именно её — это тонкое существо, которое выкопали из хорошего леса, притащили сюда на грузовике и теперь просили изображать символ. — Я не знаю, что говорить, — честно сказал он в микрофон, и свист куда-то делся, и стало слышно, как где-то на пустыре ворона разбирается с голубем. — Я тридцать лет рассказывал людям, как не надо делать. А вот как надо делать дерево — не знаю. Но обещаю: если оно выживет — я буду ходить сюда каждый день. Если не выживет — тоже буду. Я тогда, значит, виноват. Толпа затихла. Даже барабанщик с одышкой перестал колотить. Представитель застройщика посмотрел на журналистку, журналистка посмотрела на пирожки, пирожки лежали спокойно и ничего не требовали. — И ещё, — добавил Иван Кузьмич, — я тут подумал: пусть это будет не персональное дерево. Пусть оно будет просто дерево. Ничьё. Тогда с него и спросить нечего. Он положил позолоченную лопату на помост, повернулся и пошёл к автобусу, который привёз сотрудников застройщика. Оркестр, посовещавшись внутренне, грянул марш, но как-то неуверенно, будто сам не верил, что это уместно. Берёза осталась стоять. Рабочие в оранжевых жилетах подождали ещё минуту и пошли перекурить. Через неделю яма вокруг ствола осела, и дерево наклонилось градусов на двадцать. Через две — листья пожелтели не по сезону. К середине июля оно стояло совсем кривое, как знак вопроса, обращённый к небу. А Иван Кузьмич ходил. Каждый вечер, после смены, он приходил с двухлитровой бутылкой воды из дома и поливал кривую берёзу. Он ничего больше при этом не говорил. Он только стоял рядом и смотрел, как она растёт — не вверх, потому что вверх она уже не могла, а куда-то вбок, в сторону столика, где когда-то лежали бесплатные пирожки. Берёза прижилась. Кривая, некрасивая, ничья. И это, пожалуй, было самое честное дерево во всей «Берёзовой роще».