А с ребенком кто сидеть будет😡 — Елена Борисовна, ну вы серьёзно? В вашем возрасте уже...
А с ребенком кто сидеть будет😡 — Елена Борисовна, ну вы серьёзно? В вашем возрасте уже не про «влюбляться», а про «не забыть таблетки выпить». Здоровье бы поберегли, честное слово, — Вика сидела на табурете, щёлкала ногтем по кружке и смотрела куда-то сквозь Лену. Лена медленно поставила турку на плиту. Внутри всё сжалось, но голос она держала ровно: — Мне пятьдесят два. Не сто. И я ещё не разучилась хотеть, чтобы меня замечали. Просто замечали, без скидок на возраст. Вика фыркнула, встала, прошла к раковине, будто ей срочно понадобилось сполоснуть кружку, хотя она ничего не пила. — Да ладно. Вы сами подумайте: сейчас даже двадцатилетние не знают, куда с отношениями деваться. А вы… Ну, это не про вас. Вы небось сериалов пересмотрели. «Не про вас». Эти слова ударили точнее любой пощёчины. Лена сжала пальцы, ногти впились в ладони... — Чаю не хочу, аппетит испортился, — бросила Вика, не глядя. — У меня дела. И ушла, хлопнув дверью так, что с полки чуть не съехала банка с вареньем... Лена осталась одна. Смотрела в окно на серый двор, на качели, где когда-то качался Костя, визжа от восторга. Теперь там никого. Только ветер гоняет сухие листья. «Может, невестка права? Может, я просто цепляюсь за иллюзию?» ...Два дня Лена ходила как в тумане. Сын, Костя, косился, пытался шутить, спрашивал: «Мам, всё нормально?» Она кивала, улыбалась, делала вид, что да. А внутри — дыра. И в эту дыру сыпались чужие слова: «старая», «не нужна», «сериалов пересмотрела». На третий день позвонила Рита — школьная подруга, единственная, кто не забыл, что у Лены есть имя, а не только статус «мама Кости». — Лен, хватит киснуть. Приезжай. У меня пирог, и я хочу просто поболтать, обещаю без советов. Лена согласилась. Не потому что хотела пирога. А потому что слово «просто» звучало как спасение. Рита встретила её у двери, обняла крепко, как в детстве, когда они прятались от дождя под одним зонтом. — Рассказывай, — сказала она, наливая чай. — Или не рассказывай. Но не молчи. Молчание съедает быстрее любой беды. И Лена вдруг рассыпалась. Слова полились, как вода из треснувшего кувшина: про Вику, про её слова, про стыд, который прилип к коже, про желание быть не «удобной», а живой. — Знаешь, Рит, я ведь не прошу принца. Я просто хочу, чтобы кто-то посмотрел и сказал: «Ты красивая. Ты интересная. Ты не просто чья-то мама». Рита накрыла её руку своей — тёплой и слегка шершавой. — Ты и есть такая. Красивая. Интересная. И не только чья-то. Своя собственная. Помолчала, потом как будто решилась: — У меня брат есть, двоюродный. Дима. Ему пятьдесят пять. Спокойный, не из тех, кто строит из себя героя. Развёлся пару лет назад, говорит, что устал от чужих ожиданий. Дети взрослые, живут своей жизнью. Он… нормальный. Если хочешь, познакомлю. Без давления. Просто посидите, попьёте кофе. Если не зайдёт — ну и ладно. Лена замерла. Сердце застучало где-то в горле. «А вдруг опять будет больно?» «А вдруг это мой единственный шанс не стать тенью?» — Давай, — выдохнула она. — Давай попробуем. ...Встреча была назначена в маленькой кофейне у парка — там, где пахнет корицей и никто не смотрит в лицо слишком пристально. Лена пришла на десять минут раньше, села у окна, крутила в пальцах салфетку, будто это был талисман. Когда в дверях появился мужчина в тёмно-синем пальто, она сразу поняла — это он. Не по описанию, а по тому, как он остановился на пороге, будто не знал, имеет ли право войти. Потом увидел её, улыбнулся — не широкой, показной улыбкой, а такой, где прячется: «Надеюсь, я не ошибся». — Лена? Привет. Я Дима. Рита столько про тебя рассказывала, что я боялся, что ты окажешься лучше, чем я смогу потянуть.