Вечером позвонила Тамара Ивановна...
Вечером позвонила Тамара Ивановна... — Ларисочка, я знаю, ты расстроена. Но давай смотреть правде в глаза: ты на сносях, тебе нужен покой, а ты себя накручиваешь из-за каких-то старых вещей. Ну выбросили пианино. Ларисочка, ты же последний раз играла на нём когда? В школе? — Это мамино пианино. Не моё. — Ну вот видишь. Тебе оно и не нужно было. Мы просто решили за тебя. Ты бы сама никогда не решилась. — Это называется «решили за меня»? — Это называется «помогли». Но ты, как всегда, всё усложняешь. Ты, Ларисочка, вечно всё усложняешь. Вот и сейчас — сидишь, рыдаешь, а у тебя ребёнок внутри. Ты подумай о ребёнке. А не о пианино, которое пилили во дворе. — Что? — Лариса не расслышала. Вернее, расслышала, но не поверила. — Что вы сделали?! — Ну, его же нужно было как-то спустить. Мы… — Пилили? Пилили мамин рояль?! — Ларисочка, не делай из мухи слона. Это просто кусок дерева и струны. Ты стала слишком впечатлительна. Лариса положила трубку. Руки тряслись. Малыш снова толкнулся — сильно, два раза, как будто хотел сказать: «Мам, я тут, я тут, давай не сдаваться». ...Ночью она проснулась от того, что не могла дышать. Не от удушья — от тишины. Новая квартира не скрипела. Старые половицы всегда пели — под мамиными шагами один звук, под Ларисиными другой. Ночью она знала, кто идёт. Теперь — тишина. И ламинат, который не издаёт ни звука, только удушающая гнетущая тишина... Лариса встала. Прошла по коридору. На полке в прихожей — единственной, которую оставили, потому что она была вмонтирована — лежал конверт. Старый, жёлтый. Мамин. Внутри — фотография: она, лет пять, сидит за этим роялем, ноги не достают до педалей, мама стоит сзади, руки на её плечах, смеётся. На обороте маминым почерком: «Ларисочка играет. Бах. Или нет, скорее всего, гаммы». Она стояла в коридоре, в чужой квартире, с фотографией в руках, и думала: вот, это все, что осталось. Один конверт, одна фотография и мамины тапки на ногах... Утром Лариса позвонила Сергею на работу. — Привет. Мне нужно сказать тебе кое-что. — Ларис, я слушаю. — Я не знаю, смогу ли жить здесь. Пауза. Долгая. — Ларис… — Я не говорю, что это точно. Я говорю, что не знаю. Эта квартира — она больше не моя. Мамы в ней нет. Её вещей нет. Её запаха нет. Её голоса нет. Всё, что было — ваше. Твоё и Тамары Ивановны. — Ларис, ты преувеличиваешь. Ты слишком все раздула, так нельзя, милая. — Нельзя? А кто тебе сказал, что можно убирать из дома покойника вещи без спроса? Малыш снова толкнулся. Лариса замолчала, ждала, пока он успокоится. — Когда родится наш ребёнок, я хочу, чтобы он родился в доме, где есть память. Не в шоу-руме. — Ларис, ты преувеличиваешь. — Ты повторяешься. — Что?! — Говоришь одно и то же. Что я преувеличиваю. Пауза.