Лариса открыла его. На полке стояла коробка сока и пачка творога. Еще яйца и парочка ав...
Лариса открыла его. На полке стояла коробка сока и пачка творога. Еще яйца и парочка авокадо. Сергей, видимо, закупился «правильно». Без жира, без сахара, без вкуса. Для беременной жены — идеально. Она закрыла холодильник и увидела своё отражение в его двери. Женщина на седьмом месяце, в маминых тапочках — единственное, что уцелело, потому что они были в больнице с ней. Мамины тапочки, малиновые, с бахромой. На них было написано «Best Mom». Мама купила их на онлайн-маркете и смеялась: «Это не про меня, это про тебя теперь». ...Утром Лариса позвонила соседке, тёте Вале, которая знала всё про всех. Та ответила с тяжёлым вздохом, как будто весь подъезд уже был в курсе. — Ларисочка, я тебе звонила. В больницу. Ты трубку не брала, я на пост звонила. Тебе не передали? — Нет. — Ну, я так и знала. Я звонила, сказала, что срочно. А они: «Передадим, она перезвонит». Видно, не передали. — Что случилось? — Приезжала машина. Грузовая. Два мужика выносили из вашей квартиры… ну, я сначала думала, вы переезжаете. Потом увидела Тамару Ивановну — она стояла во дворе, командовала. «Аккуратнее, — говорит, — это ещё на продажу пойдёт». А рояль… Ларисочка, рояль ваш… — Что? — Они его спустили по лестнице. Он не влезал в лифт. И потом во дворе… ну, во дворе потом пусто было. Я не знаю, куда его дели. На свалку, наверное. Лариса поблагодарила. Положила трубку. Села на новый серый диван, который хрустнул под ней, как свежий снег, только неуютно. Малыш толкнулся. Сильно. Она положила руку на живот. — Ничего, — сказала она вслух. — Ничего, маленький. Мы разберёмся. Но она не была в этом уверена. Сергей пришёл с работы. Притащил цветы — огромный букет, какие покупают, когда виноваты и знают это. — Ларис, давай поговорим. — Давай. — Я не думал, что ты так… Я думал, тебе будет приятно. Новая мебель, ремонт, чистота. Ты же сама говорила, что устала от старья. — Я говорила, что устала от скрипа пола. Не от мамы. — Ларис, ну… — он сел, положил букет на стол. — Ну не надо так. Мы же не из вредности. Мама переживала. Ты лежала в больнице, горевала, мы думали — новая обстановка поможет отвлечься. — Отвлечься от чего? — Ну… от всего этого. От мамы твоей, от… — От мамы моей? — Ларис, ты передёргиваешь. — Сергей. Ты выкинул вещи моей матери. Ты не спросил меня. Ты не позвонил. Ты не сказал: «Лариса, я думаю, тебе нужно переменить обстановку, как ты на это смотришь?» Ты просто взял и сделал. Пока я лежала в больнице. Пока я не могла ничего сделать. — Ну, если бы я спросил, ты бы сказала нет. — Да! Я бы сказала нет! — Вот именно. Поэтому я и не спросил. Он сказал это тихо, почти шёпотом. И в этом шёпоте была такая искренность, такая честная мужская уверенность в своей правоте, что Ларисе стало страшно. Не обидно — страшно. Потому что человек, который живёт с ней тринадцать лет, который знает, что она не могла выбросить даже мамины тапки из коридора, потому что «там её след», — этот человек смотрел на неё и не понимал. Не потому что злой. Потому что не мог.