Свекровь, Лидия Михайловна, шестьдесят два года, бывшая завуч школы, лежала в гостиной ...
Свекровь, Лидия Михайловна, шестьдесят два года, бывшая завуч школы, лежала в гостиной на раскладном диване, подложив под спину две подушки. Нога в гипсе лежала на табурете. Она не просила помощи — она раздавала поручения, и делала это так, будто оказывала Насте честь... ...Когда чайник засвистел, Настя вздрогнула. Она налила воду в заварник с бергамотом — тот, который Лидия Михайловна «терпела», но никогда не хвалила. Поставила на поднос чашку, блюдце, сахарницу. Ложку положила ровно посередине, как требовалось: «Не слева, не справа, а посередине». И снова пошла в гостиную, где её ждала не благодарность. — Ты опять этот чай заварила? — голос Лидии Михайловны прозвенел из гостиной. — Он без вкуса и воняет болотом. — Я заварила тот, что вы любите, — спокойно ответила Настя, хотя внутри всё дрожало. — С бергамотом. — Бергамот… — Лидия Михайловна фыркнула. — Это не бергамот, это химия. У нас в школе завхоз такой же чай в учительскую ставил. Все плевались. Настя не стала спорить. Она поставила поднос на столик рядом с диваном. — Вы хотели ещё что-то? Лидия Михайловна наконец повернула голову. Взгляд у неё был тяжёлый, цепкий. — Хотела, — сказала она, не спеша беря чашку. — Хотела понять, зачем ты вообще здесь торчишь. Глеб сказал, ты в отпуске. Но я не просила тебя приезжать. Я бы и сама справилась. Вон костыли стоят, в конце концов. У Насти внутри всё сжалось. Не от обиды даже — от усталости, которая копилась не за эту неделю, а месяцами: в каждом «не так», «не то», «не так делаешь». — Глеб попросил, — просто ответила она. — Он в командировке. Сказал, что вам тяжело одной. — Глебу всегда кажется, что он всё решает, — Лидия Михайловна сделала глоток и поморщилась. — Вот видишь? Просто гадость, я же говорила. Настя хотела сказать, что она старалась. Что купила именно тот чай, который свекровь когда-то сама назвала «нормальным». Что встала в шесть утра, чтобы приготовить завтрак, пока та спала. Но слова застряли в горле. Вместо этого она спросила: — Может, вам ещё что-то нужно? Одеяло? Книгу? — Мне нужно, чтобы меня не жалели, — резко ответила Лидия Михайловна. — Жалость — это унижение. А ты на меня смотришь так, будто я уже полумёртвая. И не стояли над душой. Ясно? Настя отступила на шаг. В комнате стало тише, но не спокойнее. Эта тишина не успокаивала — она держала, как рука на плече, от которой не знаешь, обнимет или толкнёт. Глеб позвонил через полчаса. Настя услышала вибрацию и не спешила отвечать. Она знала этот звонок наизусть: «Мам сказала…», «Ты пойми, ей тяжело…», «Ну потерпи немного». Она взяла трубку, немного успокоившись. — Привет, — голос Глеба звучал устало, но с той привычной уверенностью, что всё можно уладить разговором. — Мам сказала, ты ушла на кухню и не выходишь. Что происходит? — Ничего, — Настя села на стул у окна, стекло за спиной было холодным даже через кофту. — Просто она опять недовольна. Глеб вздохнул — так, как вздыхал всегда. Этот вздох означал: «Опять ты преувеличиваешь». — Настя, ну ты же знаешь, как оно бывает. У неё нога болит, она раздражается. Это от болезни. — Она швырнула чашку, — тихо сказала Настя. — Не сильно, но швырнула. И сказала, что я ничего не умею. На том конце повисла пауза. Не та, когда человек подбирает слова. А та, когда он уже выбрал сторону, но не хочет в этом признаваться. — Ты уверена? — наконец спросил Глеб. — Может, она просто резко поставила? У неё рука дрожит.