Значит, денег больше не дашь📌 На кухне тихо тикали старые настенные часы — те самые, с...
Значит, денег больше не дашь📌 На кухне тихо тикали старые настенные часы — те самые, с циферблатом в крапинку, который Лена купила на распродаже лет десять назад. Звук был такой привычный, что почти не замечался. Почти. Сегодня он будто нарочно отсчитывал секунды, пока Лена смотрела на экран телефона, где мигало: «Входящий. Маша». Маша никогда не звонила первой. Тем более с ласковым «мам». Обычно это было сухое «привет», а чаще — сообщение в духе «мне надо пять тысяч, отдам потом». И вот теперь — «мам». И даже с интонацией, будто они не чужие люди. Лена нажала «принять» и постаралась вложить в голос ровно столько тепла, чтобы не выдать тревогу. — Привет, Маш. Всё нормально? — Привет, мам… — в голосе дочери повисла пауза, и в этой паузе Лена услышала всё: и то, что сейчас будет «плохо», и то, что ей придётся это разгребать. — У меня… ну, в общем, не очень. Лена прикрыла глаза. «Не очень» у Маши означало «всё рушится, спаси». Но вслух она сказала спокойно: — Рассказывай. — Меня уволили. Просто взяли и выставили вон. Без объяснений, по-тихому. Типа «мы тебя больше не видим в команде». А я там пахала, как проклятая! В трубке слышалось дыхание, чуть сбитое, будто Маша вот-вот сорвётся на слёзы. Но Лена знала: это не про горе. Это про обиду. Про то, что мир опять оказался к ней несправедлив. — А что случилось до этого? — спросила Лена, хотя уже догадывалась. — Ты же говорила, что начальник нормальный. — Да нормальный, пока я ему отчёт вовремя сдавала! А тут… ну, я немного задержала. Один день! Но он сразу такой: «дисциплина, стандарты, мы не можем». Как будто я специально! Лена сжала край столешницы. Она знала эту интонацию: мир всегда виноват, а Маша — жертва обстоятельств. Это началось ещё в школе, когда Маша швыряла дневник на стол и кричала: «Училка ко мне придирается!» И каждый раз Лена пыталась мягко объяснить: «Может, ты просто не выучила?» И каждый раз слышала в ответ: «Ты тоже на её стороне!» Сейчас Лена не стала ничего объяснять. Просто выдохнула и спросила: — И что теперь? — Ну, я сказала им всё, что думаю. Прямо в лицо. И ушла. Пусть знают, что я не позволю с собой так! «Сказала всё, что думаешь» — это у Маши значило: «наговорила лишнего и сожгла мосты». Лена почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты понимаешь, что теперь работу искать будет сложнее? — Мам, ну хватит! — голос Маши стал резким. — Я не для того тебе звоню, чтобы ты меня учила, как жить. Мне просто… тяжело сейчас. И одиноко. И вот тут Лена почувствовала укол. Не злости — боли. Потому что в этих словах было что-то настоящее. Не бравада, не обида, а просто усталость. И от этого становилось только тяжелее. — Я дома, — тихо сказала Лена. — Если хочешь, приезжай. Поговорим. Или просто посидим, чай попьём. — Нет, мам, не надо. Я… я сама. Просто захотелось услышать твой голос, понимаешь? Лена кивнула, хотя Маша не могла этого видеть. — Понимаю. Потом была пауза. Длинная, неудобная, в которой обе делали вид, что всё нормально. — Ладно, — наконец сказала Маша. — Прости, что вывалила это. Просто день такой… — Ничего, — ответила Лена. — В любой момент, если станет совсем тяжело — звони. Или приезжай. Она положила трубку и долго сидела, глядя на эти дурацкие часы в крапинку. И думала: «Сколько раз я буду готова всё бросить и бежать к ней, потому что она моя дочь? И сколько раз она будет уходить, не оглядываясь, потому что ей кажется, что она всё может сама?»