Телефон завибрировал, когда Марина добралась до кухни. Оксана.
Телефон завибрировал, когда Марина добралась до кухни. Оксана. Пальцы на секунду стали чужими: перчатка не снималась, и она дёрнула её зубами. Ответила. — Привет. — Это правда? — Оксана не поздоровалась. — Что ты тёте Гале зубы оплатила? — Правда. В начале месяца. — Сколько дала? — А тебе зачем? — Ну Марин! — голос стал тонким, звенящим. — Сколько? — Точно не помню. Около ста тридцати. Импланты, протезирование. Тишина. Марина прислонилась лопатками к холодильнику — холодный металл сквозь футболку, по хребту, вниз. Потом Оксана заговорила — быстро, на одном дыхании, как будто репетировала перед зеркалом: — Сто тридцать. Тёте Гале. Которая тебе, между прочим, не родня — соседка мамы была, ну, то есть нянька твоя. А я тебе кто? Родная кровь! Полтора месяца, Марина! Полтора месяца ты у нас жила, когда у тебя всё развалилось! Помнишь? Мы тебя тянули! Кормили, поили, утешали, терпели, я с Русланом из-за тебя ссорилась! Марина медленно сползла на диван, на стопку свежих полотенец. Слышала каждое слово, но с какой-то задержкой — как сквозь воду. — Я все вам тогда возместила, и питание я покупала, и за квартиру... — сказала она ровно, и только по гудению в ушах поняла, каким усилием это далось. — Помнишь? И денег просто так дала сверху. Я помню все. До копейки. — И что?! — в голосе Оксаны прорезалась сдавленная, почти детская нота. — Деньги она дала! Это смешно! Пять лет прошло, Марина! Ты вообще понимаешь, чего деньги те сейчас стоят? У Димы бизнес, у вас две машины, а мы как жили, так и живем! Мы заслужили помощь! Мы тебя с самого дна вытащили! Марина молчала. Ладонь, лежавшая на колене, стала пульсировать от напряжения. И постепенно внутри всё вставало на свои места — аккуратно, со щелчком. Ужин. Комплименты ремонту. Вопросы про район. «Шутка» про машину. Проба. А теперь, когда Оксана пронюхала про зубы, — настоящая атака. — Оксан, слушай внимательно, — заговорила Марина чётко. — Я говорю один раз. За то, что было тогда, — спасибо. Оно было искренним, и деньги были искренними. Что я делаю теперь — моё дело. Добровольно. Понимаешь? Добровольно. А не по предъявленной квитанции. — Да как ты можешь! — задохнулась Оксана. — После всего, что мы для тебя... — Я закончила. Всего хорошего. Сброс. Палец оторвался от экрана с липким усилием. Телефон ожил через минуту. Потом ещё раз. Потом пошли сообщения, одно за другим. Марина открыла первое: «Неужели тебе не стыдно?» Второе: «Неблагодарная мразь». Третье, длинное, про то, как они её тогда вытащили, и что теперь «пусть весь род знает, какая ты». Она дочитала до середины третьего. Во рту пересохло, глотать стало больно. Она закрыла чат и постояла, глядя, как на дне раковины стекает пена. — Дим, — позвала она в коридор. Голос сел, пришлось повторить. — А? — Оксана звонила. Про зубы тёте Гале. Требует машину. Или, скажем так, приличный вклад в семью. Дима помолчал. Подошёл, молча положил ладонь ей на затылок — и Марина поняла, что всё это время держала плечи поднятыми, потому что они вдруг ушли вниз, с хрустом. — Мелко берёт, Марин, — сказал он. — Может, сразу дачу им отписать? Марина засмеялась — впервые за день, всерьёз, до слёз. Дима умел успокоить.