Марина ощутила, как внутри что-то опустилось, — не резко, а тихо, как дверь, закрывшаяс...
Марина ощутила, как внутри что-то опустилось, — не резко, а тихо, как дверь, закрывшаяся в дальнем конце коридора. — Ты не написал, надеюсь? Антон отвёл взгляд. — Написал. Слово висело в воздухе. Марина попробовала вдохнуть — не получилось гладко. Получилось толчком, как у человека, которого только что тряхнули. — То есть как — написал? — Психанул. Всё. Написал. — Две недели, — сказала Марина. Это был уже не срок. Это был вердикт. Она пошла на кухню, налила воды, чтобы чем-то занять руки. Руки дрожали, вода в стакане мелко дрожала. В голове непослушно начала крутиться арифметика. Еда. Коммуналка. Памперсы, которые дорожают с каждым месяцем, как будто растут вместе с Алёной. Витамин Д, размер обуви, поездка к маме на день рождения. Её фриланс сейчас тянет только минимум. И не месяц. И не два. — Антон, — она вернулась в комнату, стараясь говорить ровно, — ты помнишь, что у нас полуторагодовалая дочь? Что ей нужно всё больше? И что ты — глава семьи? Последнее слово вышло деревянным, как будто произнесла его не она. Антон вскочил. — Не надо меня пилить! — голос сорвался, стал выше. — Я и так всё знаю! — Так чего уволился? — Марина скрестила руки на груди. — Можно было сначала найти новое место. А потом уже хлопать дверью. Так делают взрослые люди. Антон замер. На лице мелькнуло что-то — обида, смешанная с беспомощностью, с той особой растерянностью мужчины, который привык считать себя опорой, а опора вдруг качнулась. — Мне нужно проветриться, — сказал он и вышел. Хлопнула дверь. Марина вошла в детскую. Алёна спала, раскинув руки, как человек, который знать не знает ни о коммуналке, ни о задержках зарплаты. Марина слушала ровное дыхание и не могла понять: кричит она сейчас внутри или только собирается. Крик она так и не выпустила. Вернулась к столу. Правки сами себя не внесут: заказчик просил успеть до понедельника, новый клиент — первые эскизы. Пальцы легли на клавиатуру... Антон вернулся поздно. Лёг молча. Спина к спине — поза, в которой даже дыхание звучит как обвинение. Марина смотрела в потолок. Всё тот же, белый, с маленьким кругом от прошлой люстры. Только теперь круг казался темнее. ...Два месяца Марина тянула семью практически одна. Антон ходил на собеседования — возвращался с отказами и каждый раз как будто искал виноватого. Иногда этим виноватым оказывалась Марина. А иногда он просто стоял у окна и смотрел вниз, на двор, на людей, на жизнь, которая обходилась без него. Марина бралась за что попало. За сайты автосервисов. За логотипы шиномонтажа. За листовки для стоматологии в соседнем доме. Работала ночами — когда Алёна засыпала, когда Антон смотрел телевизор, когда никто не спрашивал, зачем она не спит. К третьей неделе она могла верстать с закрытыми глазами. К четвёртой — перестала считать, сколько часов в сутках. Ночью, иногда, ей казалось, что дом слышит её. Это глупо, конечно. Но когда в два часа ночи сидишь одна за столом, а за стеной ровно гудит холодильник и спит семья, которую ты держишь на своих плечах, — и держишь не потому, что хочешь, а потому, что по-другому никак, — тогда дом начинает выглядеть как свидетель. Как человек, который всё запоминает и ни о чём не говорит. Однажды поздно вечером позвонила мама и спросила: «Всё нормально?» — и Марина ответила: «Всё нормально». Врала спокойно, без запинки. Это было самое громкое враньё за месяц.