Скрипачка Валя. Блокадная симфония.
Скрипачка Валя. Блокадная симфония. ВНИМАНИЕ: Особо впечатлительным не читать!!! Шла блокада Ленинграда. В конце октября 1941 Валентина перестала чувствовать пальцы. Не от холода — от голода. Хотя холод тоже был, такой, что чернила в пузырьке замёрзли ещё в октябре, а теперь уж ноябрь подходил к концу, и вода в ведре покрывалась коркой льда за ночь, даже в комнате, даже у самой печки, которую топили разломанной этажеркой и томами искусствоведческой энциклопедии отца. Отец ушёл на фронт в июле. Был профессором, носил очки с толстыми стёклами, близорукий до смешного — в мирное время студенты за спиной шутили, что Репина он изучает носом, уткнувшись в холст. А тут — винтовка, окопы, и ни одной весточки с тех пор, как эшелон ушёл. Мать ещё крепилась, ходила на фабрику, приносила крохотный паёк, а потом слегла и уже не встала. Умерла тихо, словно свеча догорела, без стенаний, без жалоб. Только перед самым концом попросила пить, но воды не было — водопровод замёрз. Валентина осталась одна в огромной ленинградской квартире. Одна с маминой скрипкой, с отцовскими книгами и с голодом, который теперь стал её единственным постоянным собеседником. В театр она устроилась чудом. Или не чудом — просто умирали люди, освобождались места. Скрипач Григорий Савельев, пожилой, с трясущимися руками, ещё в сентябре играл свою партию, а в начале ноября уже не вышел на сцену. Сердце. Так сказали. Валентина знала, что не сердце — голод. Но вслух этого никто не произносил. Её взяли в оркестр, потому что больше было некому, потому что из ста музыкантов осталось шестьдесят три, и число это таяло с каждой неделей, как сахар в кипятке. Дирижёр, Карл Петрович Рауд, был странным человеком. Эстонец, сухой, высокий, с лицом, будто вырезанным из старого дерева. Говорил мало, никогда не повышал голоса, но все его боялись. Не потому, что был зол — нет. Он был страшен своей требовательностью. Когда саксофонист Семён упал прямо во время репетиции и затих, Карл Петрович остановил оркестр, подождал, пока тело вынесут, постучал палочкой по пюпитру и сказал: «С двадцать четвёртого такта. Семён уже не играет, значит, его партию берут альты. Продолжаем». И оркестр продолжил. Потому что спорить не было сил, да и незачем — каждый понимал: остановишься, замолчишь, и уже не встанешь...