Лена
Лена В 1951 году зима на Лене выдалась особенно лютой. Уже к Крещению ударили такие морозы, что птицы падали на лету, а деревья в лесу трещали так, будто кто-то палил из ружья. На небольшом хуторе, прижавшемся к самому берегу великой реки, жила семья Степана Ерофеевича — крепкого мужика лет сорока пяти, молчаливого, основательного, из тех, кто сначала подумает, потом сделает, а уж если сделает, то на совесть. Жена его, Глафира Васильевна, была под стать — работящая, тихая, с той особой внутренней статью, что встречается у русских женщин, привыкших и корову подоить, и печь истопить, и детей поднять, и мужа проводить с ласковым словом. Двое детей у них было — Анфиса, девчонка тринадцати годков, уже серьёзная, себе на уме, и младшенький, Егорка, семи лет, непоседа и отцовская радость. Хозяйство у Степана Ерофеевича было небогатое, но добротное — две коровы, куры, свиньи, огород, что кормил всю семью. Жили не в достатке, но и не в нужде. После войны, унёсшей стольких хуторских мужиков, и такая жизнь почиталась за счастье. Степан на фронте не был — ещё в финскую ему осколком повредило лёгкое, комиссовали подчистую, так и просидел всю войну в тылу, о чём никогда не говорил, но в глазах его, когда речь заходила о погибших, мелькало что-то похожее на стыд. Зима та стояла снежная, с буранами и заносами. Река замёрзла ещё в ноябре, но нрав у Лены был крутой — даже под толщей льда чувствовалась её скрытая мощь. Старики говорили: «Лена дышит». И правда, там и тут образовывались полыньи, промоины, особенно ближе к весне, когда течение начинало подмывать лёд снизу. Степан Ерофеевич знал реку как свои пять пальцев — с мальчишества рыбачил, промышлял, зимой на лошади через неё езжал. Потому и наказал Егорке строго-настрого: на лёд — ни ногой. Мал ещё, глуп, не понимает, где опасность. Егорка, конечно, насупился, обиделся — как так, другие мальчишки ходят, а ему нельзя? Но слово отца в доме было законом. Анфиса, сестра, видела в то утро, как Егорка собирался. Он взял удочку — короткую, зимнюю, которую сам смастерил из тальника, спрятал под тулупчик и прошмыгнул за дверь. Девчонка заметила, хотела окликнуть, но промолчала. Накануне Егорка обозвал её «кривобокой» — обидно, несправедливо, по-детски глупо. И Анфиса, затаив обиду, отвернулась к окну, сделав вид, что ничего не видит. «Пусть получит от бати», — мелькнуло в голове. Она и подумать не могла, чем это обернётся...