Деньги для Марии
Деньги для Марии В 1967 году, поздней осенью, деревня на берегу Енисея стояла притихшая, будто прислушиваясь к чему-то. Лес на том берегу уже облетел, почернел, и теперь торчал щетиной на фоне низкого, будто войлоком обитого неба. По воде шла шуга — мелкий, шуршащий лёд, похожий на битое бутылочное стекло, и в тишине было слышно, как он трётся о борта вытащенных на берег лодок. Воздух стоял колючий, звонкий, каждый звук летел далеко: стук ведра у колодца, лай собаки, скрип колодезного журавля. Солнце висело над сопками низкое, холодное, не грело вовсе, а только обозначало себя — дескать, здесь я, но толку от меня чуть. Деревня просыпалась тяжело, нехотя: топились печи, дым столбами уходил в бледное небо, бабы кутались в платки, мужики шли на скотный двор, матерясь сквозь зубы на мороз. В новом доме Виктора и Марии тоже топилась печь. Дом был справный, пятистенок, но ещё не обжитой до конца — пахло свежей смолой, стружкой, и по углам ещё лежали неразобранные инструменты. Ссуду колхозную взяли два года назад и до сих пор не рассчитались, и этот долг висел над семьёй, как топор на верёвке: дёрнешь — упадёт. Но Мария, хоть и тревожилась о деньгах, виду не подавала. Она хлопотала у печи — тонкая, быстрая, с красивым, но рано уставшим лицом, на котором залегла между бровей горькая складка, будто след от тупого ножа. Пальцы у неё были нервные, всё время что-то теребили — то платок, то занавеску, то край стола. — Мам, а хлеба дашь? — спросил младший, Колька, свешиваясь с полатей. — Дам, дам, — отозвалась Мария, но голос её прозвучал рассеянно. Она думала о другом: сегодня обещали ревизию в сельпо. И хотя Виктор ещё вчера сказал ей: «Не дрейфь, всё у тебя в порядке», — она дрейфила. Цифры для неё были — тёмный лес. Она запросто могла дать товар в долг и забыть записать, а потом ночами мучилась, вспоминая: кому? сколько? Доброта её была не от ума, а от сердца, и сердце это часто подводило. Виктор уже обулся, накинул телогрейку. Он был мужик сухой, жилистый, с тяжёлым взглядом исподлобья и руками, которые, казалось, никогда не знали покоя. Тракторист. Всю жизнь в мазуте, в солярке, в ремонте. Говорил мало, но если говорил — то веско. Марию любил до боли, до зубного скрежета, но выражать это словами не умел. Считал: мужик должен молчать и делать. — Ты это… — он замялся у порога. — Если что, ты не бойся. Прорвёмся. — Прорвёмся, — эхом отозвалась Мария, но в груди у неё уже поселился холодный комок. В сельпо было холодно, пахло керосином, мылом, хлебом и ещё чем-то кислым. Мария открыла магазин, зажгла лампу, поправила платок. Первые покупатели — бабы, дети за хлебом — заходили, гремели бидонами, шептались о чём-то. Мария отпускала товар, но мысли её были далеко. Она всё вспоминала: кому в прошлый вторник дала муку в долг? Кажется, Нюрке-трактористке, но та потом божилась, что ничего не брала. А сахар? Сахар кому? Память была как решето — что ни положи, всё вытекает. К обеду приехал ревизор...