Картофель за сор из избы
Картофель за сор из избы В 1949 году, в самом начале сентября, деревня Ключи гудела, как растревоженный улей. Слух, пущенный старшей невесткой Прохора Севастьяновича на колхозном току, облетел все дворы быстрее, чем почтальон на велосипеде успел бы развести газеты. Слух был до того несуразный, до того дикий, что поначалу ему никто не верил. Бабы отмахивались, мужики посмеивались в усы, а председатель колхоза, встретив Прохора у сельсовета, покрутил пальцем у виска и пошёл своей дорогой. Но к вечеру, когда к дому Прохора, кряхтя и оступаясь на корневищах сосен, подошла первая телега, гружённая не дровами, не сеном, а откровенным, ни на что не годным сором из избы, деревня поняла: старик не шутит. Прохор Севастьянович стоял у распахнутых ворот своего двора, опираясь на можжевеловую палку. Деревянная нога, память ещё о Гражданской, была приставлена аккуратно, и стоял он на ней твёрдо, как вековой пень врастает в землю. Глаза его, выцветшие от времени и солнца, смотрели на приближающуюся процессию без тени улыбки. Рядом, сложив руки под высокими грудями, переминались его невестки — Клавдия и Анна. Бабы они были справные, дородные, с красными, распаренными у печей лицами и цепкими, всё подмечающими глазами. — Ты глянь, Клав, — зашептала Анна, пихая товарку локтём в бок, — никак, взаправду решил. А ведь картошка нонче — чистое золото. Ей же свиней кормить можно, а он — за мусор. Клавдия поджала тонкие губы. Ей, как жене старшего сына, всегда казалось, что именно она должна быть хранительницей семейного достатка. Каждое зёрнышко, каждая картофелина, убранная в подпол, были для неё святыней. А тут — такой разор. Но перечить свёкру она не смела. Характер у Прохора Севастьяновича был кремнёвый. Он мог весь день просидеть на завалинке, выстругивая черенок для лопаты и не проронив ни слова, а потом сказать одно-единственное слово, и это слово становилось законом для всего большого хозяйства. Первой к воротам подкатила телега бабки Нюры, известной на всю деревню скопидомки. На телеге, накрытый дерюгой, высился объёмистый, туго набитый мешок. Прохор даже не шелохнулся. Он перевёл взгляд на старшего сына, Степана, что стоял у амбара с лопатой. — Открывай, — коротко бросил он. Степан, крякнув, поддел лопатой крышку погреба...