Пожар, паперть, Колька.
Пожар, паперть, Колька. 1987 год. Жар ударил в спину, когда она, цепляясь за мокрый штакетник, пыталась добежать до калитки. В руке — пустое ведро, нелепое, бесполезное. Пламя уже не трещало в сенях — оно гудело, выло в унисон с бурей, жадно вылизывало сухие брёвна, которым было полвека. Соседский парнишка, Славка, кричал ей всеми забытое «Анна Семёновна», будто хотел остановить, уберечь от глупости. Но какая уж там спасительница, когда рушится целая жизнь. Анна рванула калитку, но жар заставил отшатнуться. Сарай, где хранились дрова и старый мотоцикл покойного мужа, уже занялся весь — факелом полыхал в чёрное, низкое небо. Ветер, и правда, бесновался, как меха у кузнеца, о которых ей рассказывал дед: поддаст — и огонь взвивается с новой силой, перекидывая золотые искры на мокрую крапиву у забора. Соседи, разбуженные среди ночи, бежали кто с багром, кто с ведром, но колодезная вода в этой круговерти казалась детской слезой. Председатель, Иван Степанович, кряжистый, угрюмый от осознания собственного бессилия, только махнул рукой и крикнул: «Отходи, Анна Семёновна! Не спасти уж. Боженька прибрал». Так рухнул её дом. Тот самый, куда она переехала молоденькой учительницей, где родила детей, откуда проводила мужа в последний путь. Дом, где каждый венец был пропитан запахом пирогов и мела...