Глашкины чувяки
Глашкины чувяки — Да стой ты, окаянная, кому говорю! — Глашка звонко шлёпнула босой пяткой по пыльной обочине, и рыжая курица, выпорхнувшая из придорожных лопухов, с обиженным кудахтаньем метнулась обратно в заросли крапивы. В руке у Глашки была зажата литровая банка, обмотанная у горлышка чистой холщовой тряпицей. Банка была тяжёлая, прохладная и влажная от лёгкого тумана, осевшего на стекле. Внутри колыхалось парное молоко, ещё хранившее тепло Зорькиного бока. Мать надоила его всего час назад, процедила через ситечко и велела нести в поле, к дальнему клину за Осиновым логом — там отец с утра пахал на своём стареньком «Фордзоне-Путиловце». Глашке был десятый год. Ноги, покрытые лёгким бронзовым загаром, привычно месили тёплую, ласковую пыль просёлочной дороги. Ступни у неё были широкие, крепкие, с загрубевшей кожей на пятках, которая давно не чувствовала ни мелких камешков, ни сухих веточек акации. Идти было привычно, даже приятно — дорога прогрелась, а из канавы тянуло медовым запахом донника. Хуже было на вспаханном поле, там земля кололась остро, но туда она и не собиралась — добежит по мягкой меже...